Попил, еще поспал. Все тело болело, словно последние дни из тренажерного зала не вылезал. А попутно в этом же зале его еще и били все это время. Дурацкий какой-то тренажерный зал. Но пальцев на руке оказалось уже пять. Это удивило. Размножались что ли, эти чертовы пальцы? Смог поднести руку к лицу. Пересчитал. Точно пять. Чудеса. Кто-то бубнил неподалеку знакомым голосом. Присмотрелся, повертел теперь уже и головой, которая хоть и гудела нудным шерстяным каким-то шумом, но уже могла поворачиваться, хоть и с трудом. Обнаружил, что и впрямь находится в шатре – палатке из какого-то смутно знакомого материала. Тщательно осмотрел себя, удивляясь, словно видел свои руки и ноги впервые. Странные они какие-то были, но вроде как свои, точно. Немного удивился, увидев рядом свернувшегося в калачик бурята. Опять странно. Один бурят воду носит, другой тут спит. Двое бурятов. А снаружи кто-то бубнит что-то. Наверное, там еще буряты. Ни-че-го не по – ни – ма – ю! Чудесастости идиотские. Лежать уже не мог, все бока словно кто-то грубо оттоптал. Посидел, подумал. Думать не получилось. Пить по-прежнему хотелось. Вспомнил, что вроде был ранен. Осмотрел себя. Ничего не нашел. Опять осмотрел себя. Опять ничего не нашел. Спохватился, что уже давно сидит и осматривает себя, словно по кругу раз в десятый. Пополз к выходу, в котором кроме каких-то кустов не было ничего видно. Под мышками чесалось, словно его кто-то кусал. И вроде как мурашки какие-то по телу бегают. Или ходят? Одни – бегают, а другие – ходят. Навстречу. Вылез. Снаружи увидел маленький костерок, практически без дыма. Двое мужиков знакомых. Один смотрит какими-то снулыми рыбными глазами, а другой из фляжки пьет.

– Лёха, иди сюда! – позвал тот, что пил из фляжки.

Это он кого зовет-то? Чего им надо? Какой еще Лёха? Имя вроде знакомое.

– Пить хочешь?

И фляжку показывает.

Пить хотелось, и Лёха старательно пополз на четвереньках к вожделенной фляжке, размышляя, кого же здесь зовут Лёхой, а заодно удивляясь тому, что ползти так далеко. Тот, который сидел с мутными глазами издал какой-то странный звук, совершенно непонятный.

– Это ты блевать собрался, плюнуть или откашляться? – тревожно и неприязненно спросил мужик с фляжкой.

– Не знам – странно ответил мутноглазый и повалился на траву.

А Лёхе оставалось проползти еще столько же, сколько он смог до этого разговора. Хотя и было там метров шесть всего до костерка, но это на первый взгляд. На самом-то деле всякий раз, когда Лёхе переступал рукой или ногой, пространство внезапно изменялось и становилось другим. И большой шаг превращался в маленький. Это было очень пугающе.

Боец Семёнов

– Адууха малтанай хэр байнаб? Ногоонтнай хэр урганаб? – участливо, но не без ехидства спросил Жанаев.

– А? – хрипло переспросил его с трудом очухивающийся боец Семёнов. Бурят повторил вопрос, и до Семёнова дошло, хоть и с немалым трудом, что его узкоглазый товарищ спрашивает о том, как растет на его пастбищах трава и как поживает его скот. Стандартное приветствие, принятое у бурятов выдавалось обычно Жанаевым, когда он хотел съязвить. Красноармеец подумал. Судя по общему состоянию души и тела трава на пастбищах не росла, а насчет скота… По ощущениям во рту, которое с легкой руки Уланова в взводе называлось «эскадрон переночевал» со скотом был полный порядок.

– Будэш ишо? – спросил бурят, протягивая тяжелую и холодную фляжку.

– Ага – выдавил из себя с натугой Семёнов и присосался надолго. Взгляд фокусировался с трудом, руки и ноги, словно из свинца были сделаны и слушались плохо. И мысли были под стать, катались в голове с гулом, словно гантели по дощатому полу в казарме. Плохо было бойцу, а, наверное, было бы и еще хуже, третью флягу уже ему притащил азиат, а пить хотелось по-прежнему.

– Что это со мной? – прохрипел больным голосом Семёнов. Его товарищ только плечами пожал. Нельзя сказать, что сам Жанаев выглядел как огурец – и глаза ввалились и щеки, скулы вылезли, и сам осунулся и как-то посерел кожей, но смотрел внимательно, двигался он почти нормально, чуточку враскоряку, но быстро. Вот о себе такого сказать Семёнов не мог, отвратнейше он себя чувствовал, попытался встать на ноги, повело в сторону, смог только на четвереньки выйти. Да потом не удержался и опять прилег. Азиат, сидя рядом, с тревогой наблюдал за возней.

– Кушать будш? – заботливо спросил он.

При мысли о еде Семёнова неожиданно замутило, и он отрицательно помотал головой. И сам себе удивился, уж что-что, а покушать было бы уместно, сколько времени не жравши. Но опять замутило, и земля зашевелилась, словно живая.

– Ты это, сам… как это… эдихэ – в несколько приемов выговорил Семёнов деревянным языком.

– Зай! – легко согласился бурят. Деликатно сел поодаль, пошуршал сумками, позвякал тихонько чем-то. Утомившийся от всего этого Семёнов уснул, как под лед провалился. Снилась какая-то муть, жуткая и незапоминающаяся. Проснулся оттого, что его кто-то тряс за плечо. Опять оказался Жанаев. Еще одну флягу принес. Семёнов выдул и ее в один мах и ему чуток полегчало.

– Остальные где? – спросил он.