Читаем Лёха полностью

Наплевав на то, что может быть он весь в дырах, как сыр голландский и любое движение просто добьет открывшимся кровотечением, Лёха изо всех сил попытался повернуться на бок, не получилось. Постарался открыть глаз, тоже без толку. Взвыл от бессилия и досады. Опять этот жалкий писк. Хоть и очень плохо было Лёхе, а и то как-то совестно стало так пищать. Но подыхать молча – еще страшнее. Черт с ним, пусть и пристрелят, уже хуже не будет. Некуда хуже. Точно – некуда. Как кошмарный сон, когда жутко – а не пошевелиться и не крикнуть. Но не сон. Наяву это. Потому – хуже кошмара.

Напрягся в ожидании, вроде услышал что-то. Или показалось? В полуоткрытый глаз жгучей струей впился ослепительный свет. Лёха с трудом зажмурился. Веки закрывались с усилием бронезаслонок. Световая труба что ли это? По телевизору говорили, так, когда помирает человек. Шум в ушах и словно летит по световому тоннелю. Шум есть. Полета нет. Значит – еще не? Кто-то довольно грубо подгреб разваливающегося на части Лёху под шею, приподнял и нос учуял знакомый запах табачища, а в сохлые губы уперлась холодное горлышко фляги с легким привкусом алюминия. И вода! Холодная! Она словно и обжигала и тут же лечила воспаленную глотку Лёхи. Показалось даже, что она не успевает долететь до желудка, а с шипением всасывается прямо в пищеводе.

– Думал тебе каюк – душевно произнес над ухом голос азиата.

Лёха не отрываясь пил и пил, словно верблюд после месячного загула по пустыне. Теперь холодные слитки воды уже попадали в желудок и крутеж в животе медленно затихал.

– Перегодь отлежиз – внушительно заявил бурят и оторвал от хватающих воздух губ горлышко фляги. Лёхины губищи некоторое время самостоятельно пытались нащупать в воздухе лакомое, словно младенец, потерявший сосок посреди кормления, но Жанаев был непоколебим. Тушка Лёхи завалилась обратно, а рядом кто-то другой зачавкал и жадно забулькал.

– Не немцы. Повезло. И Жанаев цел – отстраненно подумал Лёха и неожиданно для самого себя вырубился. Словно его по башке битой долбанули. Сколько он был в отключке – не сообразить. Ощущений не было никаких. Провалился – и вынырнул. И вроде бы чуток почувствовал себя получше. На самую каплюшку, капелюшечку. То есть чувствовал он себя по-прежнему омерзительно, но теперь уже было куда хуже, то есть значит, стало все же немножко лучше. Пальцы шевелились – точно. Все три. Почему три, их же больше? Больная голова не соображала, но с тремя пальцами вроде как лажа какая-то выходит. Их же больше вроде. Довольно долго Лёха старательно и напряженно соображал – а сколько должно быть пальцев. От усилий снова ослабел и вырубился. Все-таки нельзя было вот так сразу напрягать измученный мозг.

Зато когда опять пришел в себя, добрый Жанаев опять дал приложиться к фляжке. И это было редкостное наслаждение, такого, пожалуй, и не припомнить! Словно вливал жизнь по глоточку. Но тревога никуда не ушла. На секунду даже какие-то мутные мысли в голову про коварного азиата пришли, но мысли были большие, в голову не поместились и исчезли. Рассыпавшись на нечитаемые огрызки.

Глаз наконец-то удалось открыть. Сначала не понял ничего. Устал, закрыл глаз. Проснулся. Опять осторожненько глаз открыл, в виде бонуса с чего-то раскрылся за компанию и другой. Долго всматривался. Дошло вдруг – лежит в каком-то шатре, но очень маленьком. Почему-то это напугало. Рядом кто-то сипло застонал. Напугало еще больше, и от этого уснул, как провалился.

Проснулся оттого, что кто-то на руку наступил. Опять бурят с фляжкой приполз.