Читаем Легионеры полностью

Волк уползал вслед за представителями своей стаи, таща за собой длинный шлейф своих кишок и крови. Но добивать его злой человек все равно не стал. Цель была одна, подыхающий хищник своими предсмертными хрипами, должен был отпугнуть и отвадить остальную часть хищной стаи от этого места. В сторону уползающего матерого волчище, он оттащил еще две серые туши.

Несколько позже, выкурив подряд несколько сигарет и продолжая дрожать от нервного перевозбуждения, обратил внимание на неладное. Пока он беспорядочно тратил боезапас, кто-то из дальнего круга нападавших, утащил мешок, в котором находились сало и сухари. Там же лежала и чайная заварка.

Идти в метель на поиски того, что могло остаться от волчьего пиршества, он не рискнул. Понимая, что в таких условиях можно было и заблудиться.

Несколько дней после этого он провел очень не спокойно. Волки не ушли, а продолжали крутиться вокруг человечьей ямы. Каждую ночь пугали они его своим жутким воем. Справляя таким волчьим образом, свою жуткую тризну по убиенным…

В эти несколько ночей, Рысак вообще глаз не смог закрыть. По ночам дежурил санитаром леса, на охране своего здоровья. Во время вынужденного бодрствования все время повторял: «Сомкнешь глаза на лице, сомкнуться волчьи зубы на шее.»

Вроде помогло…

Когда он увидел, что снегопад прекратился и вслед за ним наступило некоторое потепление. Нераздумывая ни минуты, он тут же оседлал свои «самоходные лыжи» и рванул от этого гиблого и голодного места. Кроме голода и бессонницы, стали его посещать и разные видения. То, Данила Белокаменный поднимается из кучи, в которой лежал и предлагает горсть дерьма в обмен на его жизнь. То, гебешный Иван Петрович, став похожим на Ленина, подойдет, посмотрит с прищуром, покачает кепкой на голове и пойдет себе мимо…

Не сказать, что уж совсем трусливо покидал обжитое место Коля Коломиец. Но делал это очень поспешно. Торопясь и не оглядываясь.

Три дня добирался он до точки сбора, удобно указанной на карте. Несколько раз ловил себе на мысли, что ее-то, имеется ввиду мысли, и нет вовсе… Есть только животный страх заблудиться.

В такие тягостные моменты, как правило задумывался, начинал отчаянно крутить головой и проваливался в какую-нибудь яму или натыкался на скрытую снегом ветку. Невнимательность заканчивалась сломанной лыжей и ощущением, перелома конечности. К концу пути пришлось двигаться пешим строем. Капризом это не было. Просто он сломал не только лыжи, но и сам самоходный аппарат. Раздолбенил в лоскуты и мелкие брызги. Чудом не сломав при этом себе шею…

* * *

Когда он ввалился на заимку, где его одиннадцатые сутки дожидались люди Байкала, они испытали ощущение близкое к шоку. Узнать, в грязном, голодном, израненном, прокопченном от многочисленных костров Рысака, было сложно. Зрительные впечатления этими внезапными эффектами не заканчивались. Кроме того имелись и многочисленные внутренние дефекты, скрытые изодранными лохмотьями.

Сочились сукровицей раны, полученные в боях и падениях на острые сучья. Ослабевшие от недостатка еды и отсутствия витаминов десны — гноились и кровоточили. Пальцы и лицо, местами были обморожены, местами обгорели и сбиты до крови. Все тело покрыто кровоподтеками, огнестрельными ранениями и следами волчьих зубов.

Отощал, осунулся. Постарел лет на десять. Короткий ежик отросших волос поседел. Попытался что-то рассказывать, поделиться впечатлениями о зимней прогулке по величавому лесу. Но не сумел, очень быстро заснул, выпив на тощий желудок полстакана услужливо поднесенного медового раствора… Хотели самогона налить, но пожалели. Не самогона пожалели, а Рысака. С голодухи такая роскошь и убить может.

Через четыре часа, как не жалко было трогать героя, пришлось разбудить. Протопилась банька. Ему на пальцах четырех пар рук объяснили: «Туда… Туды, надоть двигать, в мыльню-парильню…». В конце концов, разобравшись в том, что он ни черта не понимает. Завернули исхудавшее тельце в чистую дерюжку, подняли и понесли.

Долго его парили в бане. Мыли, чистили. Но воздух рядом с ним, без нужды старались глубоко не вдыхать. От него не просто плохо пахло, воняло очень сильно. Да и отравиться, не ровен час, можно было. Общими усилиями отмыли, отодрали наслоившееся и накопленное.

Потом он двое суток спал. Потом ел, как не в себя… После еды долго мучился расстройством желудка… И все равно ел… После лечился, ложками потребляя толченный древесный уголь.

Иногда бросался всех обнимать… А то… Вдруг… Ни с того, ни с сего захохочет, заухает… И хотя вокруг него была не пацанва зеленая, но и им, много повидавшим в жизни, жутковато было находиться рядом с ним…

Один местный специалист — Вася Ноготок из своих, из бродяг. Как-то по знакомству и направлению участкового, проходил обследование в психушке по поводу хронического алкоголизма. После этого считался большим докой в психических делах. Послушал, посмотрел Николку и сказал, как отрезал:

«Все само пройдет, зарубцуется. Но рецидив — возможен».

При этом нахмурившись, глубокомысленно поднял палец.

* * *