Читаем Легионеры полностью

А фотографии вышли хорошие. На одной из них (готовящейся для обложки) Всеволод Борковский, опустившись на корточки, придерживает голову убитого им волка, другой рукой бережно сжимает отполированное цевье карабина, внешне напоминающего финскую спортивную винтовку “Петра” на базе стандартного автомата Калашникова. Вьющиеся с проседью волосы охотника курились на легком морозе. Однако придирчивый чиновник остался недоволен своим броским, не для охоты, облачением: яркий шейный платок, который больше гармонировал с сигнальными флажками, обложившими зверя, а не с вязаной шапкой-“презервативом”, сдвинутой на затылок, и синей пуховой курткой с желтым воротником. Он не хотел быть “ряженым”. И распорядился смягчить цветовую гамму, подкорректировать под коричневые тона. Однако они скрыли существенную деталь: лицо, теперь уже не исходящее паром, слабо передавало азарт, буквально испарились следы тяжелой работы; выпавший снег казался песком, охота просилась называться сафари, волк – львом. Но вот куртка... И эта дурацкая шапка. В Африке... Да, валенки – они и в Африке валенки. И на фотографии тоже. Хорошо, что галош на них нет. Вот если бы он не видел первого снимка... – прозвучало в телефонном разговоре без намека на сожаление и с таким упором, словно Щедрин был его имиджмейкером. И тяжело решал: оставить этот будто обезличенный снимок или же дать разрешение на публикацию первого, где он рядом с убитым волком смотрится попугаем.

– Леша! Ну нельзя же так! – Щедрин даже отстранил от уха трубку, которая возмущалась голосом главного редактора. – Где тебя носит?! Борковский нам все провода оборвал! Оббил все пороги. В райсобесе не такие зашарпанные. Кстати, с тобой все в порядке? – поздновато осведомился редактор. – Ничего не случилось?

– Нет, все нормально.

Лучше бы Алексею не говорить этих слов. Редактор обрушился на него с силой Ниагарского водопада: с ним все в порядке! надо же! мы тут... а он!..

– И где фотографии? – продолжилось давление. – Мы все обыскали.

– Они в моем ящике... – Алексей осекся. Да, они в ящике, только дома.

– В общем так, дорогой, или ты сегодня закрываешь свои долги, или можешь считать себя уволенным. И вообще я удивляюсь тебе.

“И зачем только я позвонил...”

Щедрин хотел было связаться с Гришиным, но точно знал, какой ответ ждет его. По словам редактора, с гранками Борковский уже ознакомился и сделал несколько существенных поправок, дело оставалось за снимками.

Я быстро. Алексей, пригладив перед зеркалом свою кудрявую шевелюру, надел куртку, ботинки, похлопал себя по карманам, проверяя, на месте ли ключи. Все на месте, и от машины, и от двух квартир, и даже от конторы. Зубы сводит от злости! Взгляд на часы: до обеда можно управиться, оставив Гришина в неведении о своей вылазке.

Латынин снял трубку и, выслушав подчиненного, коротко распорядился:

– Давай его ко мне.

Минутой раньше Алексей, нажимая на кнопки кодового замка, невольно вспомнил инструкции Марковцева: “На всякий случай запомни одну вещь: заподозришь что-то неладное, набери на подъездной двери неверный код”.

Пока все нормально. Дверь открылась с первой попытки. Ощущая себя опытным агентом, Щедрин оставил лифт без внимания и тяжело поднимался по лестнице на своих двоих. И чтобы не “светить” себя сразу в двух местах, нашел выход из трудного положения. Сейчас он позвонит в редакцию и попросит какую-нибудь девочку из отдела писем прийти к нему за фотографиями. Снимки есть, текст готов, пусть начинают верстать.

Одышка. Ключ пляшет в подрагивающих руках и не попадает в скважину. Второй тоже. Хорошо, что замков всего два. Он не успел распахнуть дверь, как позади него раздался голос:

– Алексей Сергеевич?

Да, это он, чего надо?

– ФСБ.

Перед глазами мелькнули красные корочки; и долго еще мешал нормально смотреть багровый туман, застивший глаза. Казалось, сейчас не утро, а вечер, кровавый закат опустился на столичные улицы, по одной из которых неслась машина с журналистом.

Николай не стал дожидаться, когда самолет с преступниками и старшим опергруппы полковником Аникеевым взмоет в небо. В буфете, расположенном рядом с консульским отделом, полковник выпил рюмку коньяку и бросил в рот жвачку. Сейчас он остро пожалел о том, что втянул в опасное мероприятие столько людей. Он по сравнению с ними ничем не рисковал. Так казалось ему еще и потому, что здесь, в зале вылета Шереметьево-2, как было, так и останется спокойно, ничто не потревожит размеренной работы туристических агентств, магазинов, почты, конторы по бронированию и оформлению билетов. А в другом аэропорту, куда с минуты на минуту вылетит “Ту-154М”...

Лучше об этом не думать. А о чем еще думать в такой ответственный момент? О работе? Вчера Николай много выпил, ходил, пошатываясь, по комнате, на вопросы жены отвечал, что у него неприятности по работе. Потом жестко добавил: “По сучьей работе”. Покрасневшие от спиртного глаза, тяжелая голова, плюющиеся губы: “Сучья работа!” Никто и никогда не слышал от него таких слов, и вот они прозвучали.