Читаем Ледолом полностью

— Ии-их, лихо-то како, милай шын Егорка. Марии-то каково ш двумя робятёнками… Токмо для их и живёт. Беж мужика-те ей ой как тижало… Бедная. Маетша одинёшинька. В гошпитале много мужиков, — словно оправдываясь продолжила она. — Шватаютша к ей. Да ить то анвалид, жа им вшу жишть, как жа малым робёнком надо-ть ходить. То кобели. Бабу им нада. А робят хто штавить на ноги будёт, вошпитывать? А хороших-те иде найдёшь? На улке не валяютша. А боле толку никакова. А шын мой любил её, девоньку, как шветошик обихаживал, вшё для её, для Марушеньки швоёй. Иде ныне таку любов шыщешь? Шатана ныне людями хороводит, вот што я шкажу, потому как Бога иж души ижгнали, шеркви порушили…

Я редко видел мать Валерки и Кольки, тётю Марию, — на работе, в госпитале, она дневала и ночевала — и никогда не задумывался, как всем им, Герасимовым, живётся? Теперь понял — горе у них, большое и каждодневное, повсечастное. Бьются как рыбы об лёд. И ещё подумал: а каково мне было бы, погибни отец на фронте, — представить невозможно. Нет, этого не произойдёт, мы дождёмся его, целого и невредимого.

После этого разговора я старался ненароком не обидеть бабку и уже не дразнил, гримасничая, когда она скрипучим голосом кляла нас за обычные проказы — беготню по жестяной крыше дома например.

В дровянике же она мне тогда втолковывала:

— Нешто дело — швяту икону в шарае неволить? Ить она дигитрия. Ты её в дом, в крашный угол, поштавь…. Она тебя и поведёт по жишти-те.

— У нас все углы белые. Ни одного красного, — пошутил я.

— Глупой, идём покажу.

Зайдя в нашу комнату, она ткнула бугристым пальцем в правый от окна угол.

— Вот туды. Полошку ишделай. Штобы ей благоштна было.

«А почему бы и не поместить сюда такую красоту?» — подумал я.

— Штавь, Егорушка, не шумлевайся, я матери твоёй глажа-те открою.

Приладив икону в угол, я замер в восхищении и восторге от лучезарной её красоты — словно оконце отворил в волшебный голубой и золотистый мир, ничуть не заслонённый двумя прильнувшими друг к другу как бы прозрачными, светоносными фигурами матери и её любимого сына, с которым она страшится расстаться навсегда, хотя и знает, что оно, расставание, предрешено, — так мне объяснила Герасимовна.

Я любовался иконой, и во мне нарастали удивление и восторг от увиденного, как тогда, на водной станции, когда я приплыл к берегу с белой лилией в зубах. Я смотрел на цветок в луче солнечного света и изумлялся: природа создала такую немыслимую прелесть, придав лепесткам чистейшую, радующую, изумляющую глаз и рождающую восторг бархатную белизну… Как это ей, природе, удалось?

— …Посмотри, какую картину я нашёл! — обрадовал я маму, вернувшуюся с работы. — На деревянной досочке нарисована… А как живая!

— Это что ещё такое? — грозно спросила мама. — Икона в нашем доме? Да ты с ума, Юрий, сошёл! Сними сейчас же! Кто это тебя надоумил? Бабушка Прасковья, полагаю?

— Да ты взгляни, какая она красивая, — пытался я отстоять своё сокровище. — Это картина на доске.

— Это мракобесие, — сурово произнесла мама. — И я не позволю, чтобы ты развёл тут поповскую чертовщину. Сию минуту убери её с глаз долой! Накликать беду на нас хочешь, глупец?

— Какую беду, мама? — изумился я.

Она удалилась, кипящая непонятным мне гневом, а я, разочарованный, снял икону и отодрал полочку, которую столь старательно смастерил и прибил к стене. Тут и мама вернулась. С топором.

— Сейчас же руби!

Я онемел.

— Ну?

— Не буду.

Обычно я никогда маме не возражал. Приучила.

— Выполняй немедленно! — приказала мама раздражённо и настойчиво. Очень.

Такой решительной и жёсткой я редко её видел. Только когда шибко[83] напроказничаю. И смотрела она мне в глаза непреклонно — испытующе. Я молчал и к топору не притрагивался.

— Ты меня ещё не знаешь. Я тебя всё равно заставлю это сделать, — произнесла она, и в её взгляде я увидел враждебность. И даже ненависть!

— Ну, долго ещё буду тебя упрашивать?

Я продолжал упрямо отмалчиваться.

— Я лучше Вовке Бобылёву её отдам. Он в бога верит. Молиться на неё будет. Я видел: он креститься умеет…

— Сейчас же в печь! Без разговоров!

— Не буду, — отчаянно заупрямился я.

— Накажу тебя, сын. Очень больно накажу.

Я не двинулся с места.

Тогда она взяла меня за плечи, сильно тряхнула и отчётливо произнесла:

— Я не позволю втянуть тебя в эту заразу-религию. Ни-ко-му! Понял?

— Меня никто и не втягивает никуда. Просто очень красивая картина.

Она молча вложила топор в мою ладонь и яростно прошептала:

— Руби чёртову мазню!

Во взгляде её тёмно-карих глаз, казалось, искры сверкали.

Я ударил по краю и отколол голубую щепку с коричневой каёмочкой.

— Ещё!

— Не буду!

И швырнул топор на пол: со мной произошло что-то необъяснимое — я не подчинился.

Тогда она схватила топор.

— Не надо, мама, умоляю тебя, — сквозь слёзы выкрикнул я.

— Ну, хорошо, — тихо и угрожающе произнесла она, подняла топор и с коротким треском расколола доску надвое.

— Не надо! — опять крикнул я. — Мама, не надо! Умоляю!

Откуда вдруг взялось это слово — не знаю, раньше я его никогда не произносил. И в последующие годы ни разу никому не адресовал.