Она быстро уставала, словно и не было тренировок с Адраганом, и мерзла — холод мертвых был враждебен к живому. Иммануил надеялся побыстрей настигнуть Минкара, но изнурять Хлою он не мог. Она помогла ему, когда он причинял ей зло, и быть ее проводником на небе — его долг, как было долгом ее посадить Эрхарта на поезд.

Морозное небо не полюбилось ей так, как любил его он. Когда-то Иммануил этого боялся, но перестал об этом волноваться. Хлоя проникнется небом тогда, когда познакомится с ним лично, а не из окна вагона. Если на него вернется тепло. И даже так, даже не полюбившийся ей, мир мертвецов все равно ее влек. Наблюдать за тем, как, углубляясь в лес, она все больше с его тишиной сближалась, было занимательно и необъяснимо приятно, и странное тепло разливалась оттого в душе, никогда такого тепла не знавшей. Хлоя позволяла Эрхарту изучать дом ее, а теперь он показывал ей свой, и это внушало благоговейный трепет. Небо, пусть и не сразу, должно полюбиться ей.

Но полюбится ли ей Иммануил, откройся правда, обещанием которой он завоевал ее?

Тишина мира внушала тревогу.

Иммануил довел проводницу свою до тропы, ведущей к Минкару; не к иллюзорной, а к протоптанной, настоящей, но скрытой от любопытных глаз услужливыми елями. И за суть Хлоя ухватилась сразу: откуда же тут следы ног, если на небе никто не живет?

И тогда Иммануил понял, что поведает ей и не солжет, а что укроет так, что она и не заподозрит. Он усадил ее на скамью, когда-то сооруженную здесь Минкаром, и повел свой рассказ. Поделился с ней историей мира, по которому болела его душа, но не тем, что общался с ним и был над ним властен. Поведал о вторжении бога, но умолчал о том, что был сыном его, и рассказал о неравной войне, ведущейся против него.

Хлоя внимала ему с придыханием и посмотрела на мир иными глазами, как и надеялся он. Еще немного, еще чуть-чуть — и миром она проникнется, а там, возможно, поймет и Иммануила, позволив ему открыться и, возможно, извиниться. Пусть какая-то вина на него и не давила, ему казалось, что извиниться перед ней было важно.

Снег скрипнул неподалеку под чьим-то шагом. Хлоя вздрогнула, а Эрхарт насторожился, и навязчивый дух бессилия посетил его вновь, когда мир не шепнул о том, кто их навестил. Вынюхали их ищейки отца или же их привечали друзья?

Ответ Иммануил узнал раньше, чем гость показался, и подсказки мира ему не понадобились. Из леса вышел Минкар, и, повинуясь небывалому порыву, Иммануил его обнял. Все-таки он скучал, но только сейчас это осознавал.

И друг сообщил ему, что времени осталось мало — слуги Элохима околачивались рядом. И окликнул Эрхарта настоящим именем, которое не принесло ему радости.

Ведь Хлоя его услышала.

XVIII. Тепло

Всякий раз, когда на земле его настигал запах дыма, Иммануил вспоминал о разводимых на небесах кострах. Мертвецы от холода не страдали, тем более — в своем мире, но они неосознанно тянулись к теплу по памяти, оставшейся у них с земли. Да и какая стоянка в лесу обходится без костра, даже если на нем ни готовить не надо, ни возле него греться? Немыслимо для простых людей, в головах которых устоялся определенный образ.

Для Иммануила же костры были тем, что позволило ему впервые ощутить тепло. И тот жар огня, что касался его на земле запахом дыма, неумолимо напоминал о холоде неба.

А на небе этот огонь сжег его планы, ибо губительно для ледяной сути пламя.

* * *

Когда при Хлое прозвучало его имя, мир не рухнул, хотя Иммануилу первые секунды казалось так. Но Хлоя, пусть и недоумевала, большого значения этому не придавала; служащим железной дороги не трубили об именах и биографиях правителей, да и догадки какие-то могли сложиться у нее сами.

Иммануил шикнул на Минкара, но всерьез на него не злился — прекрасно понимал, что завесу тайны приоткрыть придется, как сам того и обещал. И имя, и происхождение свое Эрхарт ей вверит, но о том, что манипулировал ею, промолчит. Для ее же блага. Но прежде — для спокойствия своего.

Минкар повел их другой дорогой, к новому убежищу, обустроенному вдали от ставшей опасной тропы, и Иммануил ощутил себя потерянным и опустошенным оттого, что это не он кого-то вел по своему миру, а вели его. Раньше он и помыслов не допускал о таком варианте, но все страхи, воплотившись в яви, оказались жутче любых кошмаров. И Иммануил без устали напоминал себе, что даже если власть к нему не льнула, она по-прежнему принадлежала ему. Как и судьба Хлои.

Вместо того чтобы бороться с этим чувством беспомощности, он решил принять его, пусть и ненадолго. Сравняться с Хлоей и в действительности понять, каково быть влекомым, хотя у него были несгибаемая воля, знания и власть, которыми она не обладала. Но они были едины в том, что путь выбирали не сами и понятия не имели, куда приведет их следующий шаг.