Адраган начал видеть мертвецов. Иммануил не умел их не видеть и воплощал саму смерть собой, но обычному человеку свыкнуться с подобным умением было сложно. Научись Адраган этому умению раньше — проводником Иммануила, возможно, стал бы он. Додумайся Иммануил учить людей видеть призраков, а не находить наученных — ни Хлою, ни Адрагана он, возможно бы, не сломал, потому что успел бы сломать кого-то другого.

И разницы, в общем-то, не было никакой.

Адраган намекнул Хлое на лживость Эрхарта, поведав ей о якобы сне, в котором он очутился на небе — но не на то, что помнил небо на самом деле. Но никакие подозрения не поколебали ее — долг перед Эрхартом был слишком силен.

Решись Адраган во всем ей сознаться, исход был бы иной.

Она не поверила Эрхарту, попытавшемуся ее успокоить, но ее вера была ему не нужна — свое согласие она уже дала, а остальное его не заботило.

Оказавшись на пороге возвращения в родную обитель и свержения бога, Иммануил не трепетал и не испытывал счастья. Мертвый мир его не ждал, углубившийся в сон мороза, и никто не ведал, проснется ли он. Рай, куда его господин путь держал, не оправдывал своего названия, да и земля маской эдема лишь прикрывалась, как Иммануил — Эрхартом. Но она была хотя бы живой. И в ней обитала Хлоя.

А на небесах ее предстояло предать.

XVI. Часы

Незримый счетчик времени возобновил свой громогласный ход, когда Иммануил оставил небо, и каждая минувшая секунда приближала короля к неизбежному концу, подбивая торопиться. Порождала страх, порождавший в свой черед бездумье с безрассудством.

Бог торопился. Куда — не знал и сам. К своей кончине ближе? Иначе зачем переносил рейс в Рай? Надеялся расквитаться с сыном и не понимал, что против него бессилен. Или потому и торопился, что все понимал? Хватался за последний шанс и пытался переиграть Иммануила, пока на то была надежда.

От часов, неустанно набиравших громкость, ему деваться было некуда с тех пор, как миром сотворен был сын. И потому, подстегиваемый ими, он слугами руководил через наручные часы. Так он тщился заглушить ход тех, над которыми не имел власти.

Но часы, созданные им, были фальшивкой, которую не признавали ни Иммануил, ни каждый из миров, поклонявшихся сыну.

* * *

За то время, что Иммануил скрывался на земле, он и забыл, как способны мертвые его терзать и как оглушительно молчанье мира. Небесный холод все крепчал, а дорога к пробуждению была пройдена лишь наполовину. А вторую не преодолеть без поездов.

В вагон он проникал от Хлои отдельно; ей и без того хватало забот. Как Иммануил и опасался, о странном поведении душ проведало все депо. Подозрения и ее норовили тронуть, но отказываться было уже поздно.

В огражденный двор вокзала, куда переносились с земли мертвецы, Иммануил не зашел. Работники, что встречали духов, фиксировали их в учетных книгах, а сыну божьему светиться было излишне. Предостерегал его не только разум, но и стоны мертвецов. Тех, что где-то в Аду страдали, и тех, чьи мучения начинались здесь, но они об этом еще не знали. И о вечности, что не давала им покоя. И Иммануилу — первому.

Он выяснил заранее, на какой вагон поставят Хлою, и безошибочно влился в поток душ, к ней направленных. Он не вызвал ни у кого подозрений, а работники станции его и не заприметили — силы угасшего мира бодрствовали в нем и укрывали от внимания. Проблем доставить мог напарник Хлои, но его, словно в помощь Иммануилу, от нее отстранили, переведя в хвостовой вагон.

Вселенная ему помогала или же тропу расчищал бог, затосковавший по блудному сыну? Не так уж было это и важно, пока задуманное воплощалось.

Иммануилом всегда интересовались духи; на земле они не давали ему проходу, а на небе сами манили его. В мире мертвых воочию он видел лишь тех, кто служил и противился богу и тех, кто подвергался пыткам в Аду; узнай грешники, кто он таков, они бы ненавистью выжгли его нутро, как выжигали муками. Но с теми, кто попал на небеса и еще не страдал, Иммануил раньше не пересекался, и они, ощущая что-то в нем чужеродное, сторонились его. Их заботила неизвестность, в которую мчался поезд, но не он, укрытый покровом неба. А он слышал чаяния каждого из них даже сквозь стук колес, наполнявший голову. И когда все пассажиры в Чистилище вышли, гласы душ не утихли; со станции этой нарастали их стоны, тянущиеся из земной жизни. Стоны тех, чьи мучения начинались, и боль тех, к кому он приблизился, приблизившись к Аду на пути к Раю.

Хлоя тоже на станции вышла, ожидая посадку пассажиров на Рай, а Иммануил, в попытке унять накатившую дурноту, укрылся в ее купе, чтобы с духами не пересекаться впредь. Он отвык от небес, от их рассыпающейся на осколки ауры и душ, томящихся в посмертии, и они платили ему за долгое отсутствие и порочное желание навсегда их бросить.

Но рядом с Хлоей вновь родниться с небом ему было легче, пусть она и была частью земли. Как раз потому, что она была живой, возле нее он набирался сил и не мучился тревогами ее души. Но свою слабость он ей не показывал.