Читаем Лазарит полностью

Де Шампер произнес несколько слов, и суровые длиннобородые воины в белых плащах расступились. Лес колонн, несущих на себе серые каменные своды, уводил их все дальше, пока они не миновали перекинутый через ров мост к Темплу. Рыцари, охранявшие вход, также не стали задерживать маршала и его спутницу. Тем более что в орденском замке сейчас обитали не только тамплиеры: там и сям попадались воины с австрийским орлом на туниках, пробегали латники с гербом маркиза Монферратского, оживленно сновали бургундцы, но больше всего здесь было рыцарей в голубых накидках с французскими королевскими лилиями.

Джоанна снова замедлила шаг. В Темпле находится резиденция короля Франции и его свиты. Неужели брат ведет ее к Филиппу, чтобы она принесла извинения? Или… нет, она не могла думать об Уильяме скверно — его недаром прозвали «честью ордена», он не способен на низость. Но ведь и он заинтересован в том, чтобы убедить Филиппа остаться в Святой земле. Слишком высоки ставки. Да и кто она для него? Недаром Уильям при всяком удобном случае подчеркивает, что он орденский брат, а не брат какой-то там Джоанны де Ринель.

Однако она не стала задавать вопросов. Зачем? Слишком мало осталось в этой жизни вещей, которые могли бы волновать ее по-настоящему. После того, что она поняла в порту Лимассола, ее мир изменился. Прежний, приветливый и понятный, исчез, и все вокруг стало иным. Теперь Джоанне требовалось только одно — найти в себе силу и смирение, чтобы принять уготованную ей страшную участь: заживо разлагаться от проказы.

Уильям де Шампер миновал ряд внушительных переходов, а затем поднялся по винтовой лестнице, проходившей в толще стены. Они оказались в небольшом укромном помещении. Единственное окно было забрано ставнем, свет проникал только в небольшое ромбовидное отверстие.

Этого было достаточно, чтобы Джоанна могла осмотреться. Здесь стоял запах сухой пыли, ладана, дубленой кожи и металла. В стойке, находившейся у камина, виднелось несколько мечей, на стене висел щит тамплиера — белый с алым крестом, в небольшом алькове располагалось простое ложе под серым покрывалом. Широкий стол у окна был завален свитками и рукописями, центральное место на нем занимал внушительный фолиант, страницы которого перемежались множеством закладок. Должно быть, это личный покой маршала ордена, догадалась Джоанна, удивляясь, что брат решился остаться с нею наедине прямо в орденской резиденции.

Уильям придвинул сестре кресло, а сам опустился на табурет с сиденьем из широких ремней.

— Полагаю, пришла пора поговорить по-родственному. Открой мне ту скорбь, что гнетет твою душу.

Джоанна молчала, отчужденно глядя на маршала.

У нее были серые глаза, как у всех Плантагенетов. Но к этому серому цвету примешивался иной — туманный, бледно-лиловый, словно скрывающий тайну. Красивые губы были крепко стиснуты, молодая женщина казалась спокойной и решительной. Лишь рука, стискивавшая переброшенные на грудь косы, выдавала тайное волнение. Рука была в перчатке, и это показалось ему странным. Перчатки в такой зной?

Поскольку сестра продолжала молчать, Уильям заговорил первым:

— Я отдал приказ выяснить все о твоем муже.

— Что с Обри?

Голос прозвучал спокойно, без тревоги и особого интереса. Значит, она ничего не знает или ловко скрывает все, что ей известно о супруге. Это смутило и одновременно разгневало Уильяма.

— Обри де Ринель находится в Антиохии. Ему ничто не угрожает. Я намерен доставить его сюда. Ты рада?

Она пожала плечами. Нет, сколько бы ни болтали, что Джоанна тоскует в разлуке с супругом, причина в другом. Уильям мало знал женщин, но вряд ли любящая жена осталась бы столь равнодушной.

Маршал собрался с духом и спросил, стараясь, чтобы его голос звучал как можно мягче:

— Что же с тобой происходит, сестрица?

— Это касается только меня… любезный братец.

Слово «братец» она произнесла с нажимом, подчеркнув его голосом, и в этом слышалась некая насмешка или упрек. Пожалуй, не стоит рассчитывать на то, что родство вынудит Джоанну довериться ему. Но ведь он и в самом деле испытывал боль и тревогу за нее, даже более глубокую, чем ожидал. Но так и должно быть: они одной плоти и крови.

Но когда он сказал об этом вслух, она вновь стала безразличной. Ее затуманенный взгляд был устремлен в сторону — Джоанна не отрываясь смотрела на распятие, висевшее на стене. Когда же Уильям попытался заговорить о том, что она оскорбила французского короля, сестра вдруг сухо рассмеялась.

— Поверь, я сделала это во благо ему! Когда-нибудь Филипп даже поблагодарит меня за то, что я была столь осторожна.

Уильям изумленно вскинул брови.

— Ты хочешь сказать, что… что ты могла его заразить? — догадался он. — Что же это за хворь?

— Это касается только меня! — снова резко парировала Джоанна.

Никакого доверительного разговора не получалось, хотя Уильям понимал: если он не добьется от нее откровенности, Джоанна останется в одиночестве со своей бедой. В том, что она в беде, он уже не сомневался.