Читаем Лавров полностью

В марте 1872 года на новую парижскую квартиру Лаврова (49 rue de la Chaussee d’Antin) совершенно неожиданно явились делегаты из России: Александр Александрович Криль, его супруга Софья Никитична и Павел Фомич Байдаковский. Софью Никитичну Лавров знал: незадолго до своего ареста в 1866 году он общался с ней по делам бесплатной школы и швейной мастерской, организованных Павлом Васильевичем Михайловым, тем самым Михайловым, по рекомендации которого Лавров был принят в Издательскую артель. Только тогда она носила девичью фамилию, Ткачева, замуж за Криля она вышла позже. Бывший студент Московского университета Криль был одно время кассиром Издательской артели, затем уехал из Петербурга, после выстрела Каракозова привлекался по делу полулегального «Общества переводчиков и переводчиц», в 1867—68 годах находился в переписке с Н. П. Огаревым. Сын землевладельца Черниговской губернии Байдаковский в 1869 году за участие в студенческом движении был заключен в Петропавловскую крепость, после освобождения учился в Киевском университете.

Прибывшие предложили Лаврову издавать журнал. Обещали средства. Визит с родины и само предложение воодушевляли. Еще в конце 1871 года Лавров писал Штакеншнейдер: «Не можете ли Вы сообщить, есть ли в Петербурге что новое, молодое, живое. Не видны ли где ростки будущего?» И тут — вот они, «ростки будущего», сами появились в Париже. Но кого они представляют, чьи интересы выражают? Это было не вполне ясно. Неизвестность, однако, не остановила. Лавров считал себя в силах взяться за крупное дело. Он принял предложение.

Узнав, что Лавров решил издавать нелегальный журнал, Елисеев пытался отговорить Петра Лавровича.

Елисеев — Лаврову из Киссингена в Париж, 7 июля 1872 года: «Что же делать теперь? — спросите Вы. — Потерпите немного и делайте то же, что делали доселе. Правительство, видимо, Вами довольно. Оно ведь ожидало, что, выехав за границу, Вы начнете действовать, как Герцен. Вы, между тем, сидите себе совершенно спокойно. Пройдет еще год и два, а может быть, и менее, оно согласится на Ваше возвращение, и тогда Вы принесете великую пользу Вашею деятельностью».

Петр Лаврович не хотел и не мог сидеть «совершенно спокойно». Размышляя над своим решением, он писал Штакеншнейдер: «Не я бросился в бой; я не считал себя нужным; я думал, что на меня смотрят, как на нечто почтенное, но к практическим делам непригодное. Когда же меня вызвали, когда ко мне пришли из той страны, которой единственно я могу служить с пользой, когда мне сказали: мы надеемся на Вас и на Вас одних, то я не имел права отказаться».

Елена Андреевна, как и Елисеев, всеми силами пыталась убедить Лаврова отказаться от задуманного предприятия, писала, что в России к изданию нелегального журнала отнесутся отрицательно, что он не соберет читателей, не найдет корреспондентов и сотрудников. «Вспомните Герцена, вспомните, когда он вел журнал с сочувствием и с корреспондентами из России и когда он вел его без сочувствия из России и с сотрудниками из Швейцарии. Редакции, в которых Вы участвуете теперь, в тревоге. Все уважают Вас и считают за честь Ваше сотрудничество, но они не герои, Петр Лаврович».

Да, это было серьезно: Лавров мог потерять заработок, который имел от легальных журналов — «Дела», «Знания», «Отечественных записок»… От этого же во многом зависела судьба задуманного издания. Положение осложнялось еще тем, что обещанные «делегатами из России» средства не поступали. Не было и в самом деле ни сотрудников, ни корреспондентов. Буквально из ничего в короткий срок организовать издание революционного журнала — задача неимоверно трудная.

В 1872 году Лаврова постигло горе — умерла Анна Павловна. Мы точно не знаем, где это произошло. Известно, что в начале июня Лавров приезжает в Лондон и остается там до конца июля. Его письма этого времени никаких следов личных переживаний не несут (последнее из них посвящено анализу Парижской Коммуны). Затем, после длительного перерыва, уже из Парижа, Лавров отправляет Штакеншнейдер письмо от 22 (10) октября, содержащее такое свидетельство: «есть в Лондоне одно место, которое имеет для меня печальную притягательную силу. Туда никто, кроме меня, не пойдет, потому что я один его знаю, и если бы даже я поселился вне Лондона, то посещать его я должен». Не о могиле ли Чаплицкой идет речь? Вполне вероятно, что Чаплицкая умерла осенью. Пожалуй, никогда в жизни не испытывал Лавров таких мучительных страданий: «Но ужаснее всего улицы, где все углы полны воспоминаниями. Если бы я не очень уже выработал в себе скептицизм и умственную критику, я совершенно уверен, что стал бы теперь спиритистом и был бы гораздо более счастлив и доволен, чем теперь». Казалось, что с потерей Чаплицкой, он остается совершенно одиноким, что у него нет «ни одного уголка в мире»… Правда, сохранились письма, напоминающие об образе любимого человека. Лавров их очень берег, но однажды произошла беда — их выкрали.