Читаем Лавров полностью

«Ну, милая Манька, твой муженек заехал теперь не более и не менее как на край света… — писал Негрескул жене 22 июля, сразу же по приезде к Лаврову. — Кадников — это ужасный городишко, стоит на горе или, как ты выражаешься, — на юру. Вида никакого, окрестностей никаких. Еще за десять верст до Кадникова начались болота, покрытые тощим кустарником, а сам Кадников окружен голым болотом. В нем всего-навсего домов с 40, и хотя домы чисты, но крайне мрачны, улицы покрыты травою, и перед моими окнами пасутся телята. Словом, не уступит он Миргороду, который только тем и замечателен, что одна из проживавших в нем свиней съела жалобу Ив[ана] Иван[овича] на Ивана Никифоровича. Ясное дело, что я скучаю за тобой… Твой батько, конечно, как неисправимый деловой человек уже сегодня приступил к делу, и если не говорил… о 2/3, о распределении гонорария и о прочих новых вещах, так только потому, что мы сегодня были совершенно поглощены разделом имущества. Теперь, кажется, слава Аллаху, порешили и разделились! Я думаю, тебе ведь не интересно знать, как порешили — хорошо, что порешили и что твой батько не будет больше бомбардировать нас своими «комбинациями».

Гости пробыли в Кадникове около двух недель. Время прошло быстро — в непрерывных разговорах о Петербурге, о знакомых, о разных делах и литературных предприятиях… Негрескул передал слова Герцена о том, что он будет ждать «знаменитого Лаврова» в Париже, рассказал и о своих попытках найти за границей Чаплицкую, и о том, что Михаил Сажин, также недавно бежавший из вологодской ссылки, направился в Америку…

25 июля Петр Лаврович пишет Гернету: «…У меня теперь гости: сын и зять, которые, чрез неделю или дней чрез десять, едут в Петербург». Потом в письме одиннадцать густо замаранных строк (не сообщение ли об Анне Павловне?) и сразу же вслед за тем: «Вы, я думаю, слышали о некоем Сажине. Он телеграфировал из Гамбурга, что едет на пароходе в Нью-Йорк».

План устройства дел Лаврова, пересылки его библиотеки за границу и его бегства был установлен во всех подробностях: уже с первым зимним путем 1869 года Петр Лаврович должен был бежать. Однако расчеты эти оказались разрушенными. Дела по имуществу затянулись гораздо более, чем ожидалось. А 4 декабря М. Ф. Негрескула арестовали.

Причастности его к деятельности нечаевцев судьям доказать не удалось; тем не менее Михаил Федорович был осужден и 28 декабря заключен в Петропавловскую крепость. Основанием для осуждения послужило следующее: среди бумаг Негрескула было найдено изображение двух медалей, «как по своему внешнему виду, так и по содержанию представляющих крайне возмутительное глумление над вещественными знаками монаршей милости». Вот что было написано на этом изображении вокруг императорской короны: «Благодарю моих верных холопов за усмирение Петербургского университета. Для передачи в Лейб-гвардии Преображенский полк». На следствии Негрескул заявил, что изображение медалей досталось ему, вероятно, вместе с другими вещами в доме Лаврова… Вскоре Михаил Федорович скончался от чахотки…

Свидетельство Лаврова: «до самого 1870 г. ни дела по имуществу не устроились, ни моя библиотека не была отправлена, ни одного шага не было сделано для устройства моего побега. Тогда я написал в Петербург, чтобы мне достали только паспорт внутренний… да выслали деньги, а побег уже устрою я сам. Но мои дела денежные были, по-видимому, в большом беспорядке, лица, интересовавшиеся моей судьбой, не решаясь предоставить все дела одному мне, тем не менее не останавливались ни на каком серьезном плане…»

Вот ведь как получалось: и Чаплицкая и Герцев ждали Лаврова в Париже, — а он продолжал отбывать ссылку в Кадникове.

Герцен уже умер (и «Неделя» в № 3 от 18(30) января 1870 года напечатала его некролог), когда в Кадникове объявился Лопатин. Это был отчаянно смелый человек, предпочитавший решительный поступок долгим разговорам и сложным расчетам.

Из автобиографии Германа Александровича Лопатина: «Находясь еще в С.-Петербурге и услышав, что П. Л. Лавров жаждет покинуть свой Кадников для Парижа, он (Лопатин говорит о себе в третьем лице. — Авт.) отправился за ним и привез его в Питер, где уступил ему заготовленный для себя заграничный паспорт…»

В Кадникове Лопатин появился неожиданно — даже и для Лаврова. Сборы были недолгими, так как все оказалось практически подготовленным: часть книг и некоторые вещи были ранее пересланы товарищам по ссылке.

Одетый в форму отставного штабс-капитана, Лопатин буквально под носом у жандармов вывез Лаврова из города на нанятой им тройке. Да вот беда — уже полверсты проехали и только тут обнаружили: забыли кулек с пирожками, которые Елизавета Карловна напекла сыну в дорогу. Несмотря на мольбы Лаврова, Лопатин остановил сани и побежал обратно за пирожками. Слава богу, все обошлось…