Читаем Лавров полностью

Выход отдельного издания «Исторических писем» имел свою сложную историю. Когда летом 1870 года оно поступило в цензурный комитет, там сразу почувствовали, что выпуск в свет этой работы «может быть источником значительного вреда в сравнительно тесном кругу учащейся молодежи». Одному из цензоров — Скуратову — всего страшнее показалось то «письмо», в котором Лавров призывал читателей противопоставить закону свое личное убеждение: ведь ослабление уважения к закону вообще ведет к ослаблению уважения к закону своего отечества! Другой цензор, Еленев, считал, что книга «сколь мягка и уклончива по форме, столь же радикальна по своему содержанию». Тем не менее преследовать книгу по суду власти не решились — боялись суд не выиграть: ведь все «подрывающие устои» идеи преподносились в «Исторических письмах» в виде безобидно философском: «Ни одного из своих радикальных положений автор не высказывает одинаково ясно и вполне, но проводит через всю книгу в виде намеков, различных сближений и вообще посредством той условной терминологии, которая будучи вполне понятной известному классу читателей, ускользает, однако, от прямого подведения под какую-либо статью уголовного закона».

Да, «известному классу читателей» Лавровские «Исторические письма» были вполне понятны. Более того, этот сугубо теоретический труд, посвященный преимущественно философско-социологическим проблемам, явился идейным стимулом к практической деятельности революционеров-интеллигентов, направленной к сближению с народом. Пройдет несколько лет, и начнется знаменитое «хождение в народ»…

Еще в разгаре работа над «Историческими письмами», а Лавров все определеннее готовится распроститься с вологодскою глушью. Жизнь в ссылке, хоть и не очень тягостная, наполненная постоянным трудом, сказывалась все же и на настроении, и на здоровье. Петр Лаврович стал хуже видеть, участились головные боли. Правда, рядом была мать. Теплые отношения установились с некоторыми ссыльными, да и с местными жителями. И все-таки так мечталось о свободе!..

Мать Лаврова то и дело пересылала Елене Андреевне Штакеншнейдер прошения.

«Владыка, отец наш!

Еще раз осмеливаюсь припасть к твоим ногам, Государь Всемилосердный, прости тебе всегда верноподданного, сына моего отставного полковника Петра Лаврова.

Позволь ему вернуться в Петербург, к его детям, которые оставлены самим себе. Дочь болезненная, слабая, должна лечиться. И сам мой сын подвержен нервным припадкам…

О, Великий царь, внемли старой матери мольбу…» Ответов не было.

Ходила на приемы к властьдержащим высоким чиновникам Елена Андреевна — безрезультатно.

2 мая 1869 года вологодский губернатор обратился с ходатайством к министру внутренних дел: нельзя ли Лаврова, поведение которого безукоризненно, а состояние матери — крайне болезненно, вернуть вновь под строгий надзор в Вологду. Министр, не желая вступать в новые трения с III отделением, сделал на этой бумаге такую пометку: «Я убежден, что согласья не последует, а потому отложить…» Отложили.

Тут-то и вмешалось одно «нечаянное», а скорее всего давно обговоренное и подготовленное «обстоятельство».

Распоряжение вологодского губернатора от 10 ноября 1869 года — «Вологодскому городскому и уездным полицейским управлениям по Вологодской губернии». Секретно. Циркулярно. «Находившаяся в Вологодской губернии политическая ссыльная, варшавская уроженка Анна Чаплицкая, получив разрешение переселиться на жительство под надзор полиции в Пензенскую губернию и выехав в оную в феврале 1869 года, по настоящее время не прибыла по назначению».

По распоряжению министерства внутренних дел Чаплицкую уже месяц как разыскивали по всей России, а ее здесь не было. Она была в Париже.

Знал ли Лавров о бегстве Чаплицкой? Ну конечно же. Скорее всего при проезде ее через Вологду он встречался с нею. И сам готовился последовать за ней.

То, что Лавров стремился за границу, не подлежит сомнению. Его письмо к князю А. А. Суворову от 10 марта 1869 года — прямое свидетельство этого. Правда, Лавров пытается, как это видно из письма, добиться переезда за границу легальным путем: он пишет о том, что продолжать свои «научно-кабинетные» исследования по истории наук и истории мысли в ссылке он не имеет возможности (а в этой области, говорит Лавров, я «могу еще сделать кое-что свое и принести пользу русскому слову, русской мысли»), что здоровье его становится все хуже… «Высочайшей власти не желательно, чтобы я находился в столице, центре всей деятельности в России… Нельзя ли дать мне возможность работать в скромной сфере науки, не возвращая меня в столицу? Мне кажется, что это средство есть: дозволить мне жить за границей… Прожить года два или три в Гейдельберге или Бонне, в хорошем климате, имея под руками значительные учебные пособия, было бы для меня единственным средством завершить задуманную работу…»