Читаем Лавиния полностью

– Жители моего любимого города! – Толпа мигом притихла, и я заговорила, толком не зная, что именно скажу им. – Прошлой ночью в Альбунее, в святилище моих предков, я спала, как всегда, у алтаря и во сне услышала голос царя Анхиса, отца нашего Энея. Он предсказывал, что его внук Сильвий должен жить со мной в лесах Лация. Повинуясь этому пророчеству, я не стану отсылать своего сына в Альбу, но и в Лавиниуме его растить не стану. Мы с ним останемся жить в лесу до тех пор, пока иные священные знаки и знамения не укажут нам, как быть дальше. И еще: явившийся мне во сне Анхис называл Сильвия царем и отцом царей. Так возрадуйтесь же этой вести, как ей радуюсь я! – Толпа разразилась громкими радостными криками, согревшими мое сердце, а я завершила свою речь: – Но пока Сильвий не достигнет возраста, дающего ему право стать царем, Асканий будет править один. И моим городом тоже будет править он – вместе с друзьями и соратниками его отца Энея.

– Но куда же направишься ты, в какие дикие края, маленькая царица? – громко спросил меня какой-то старик, и я ответила:

– Не так уж и далеко, друг мой! А сердце мое всегда будет здесь, с вами, в моем Лавиниуме! – Эти слова вновь заставили толпу разразиться радостными криками, а я вошла в дом, страшно взволнованная своим объяснением с жителями Лавиниума. Сердце мое стучало, как молот. Ахат уже шел мне навстречу, и я, воодушевленная своей речью и теплым приемом, оказанным мне горожанами, решила предвосхитить его упреки.

– Друг мой, я знаю, что Асканий приказал тебе доставить Сильвия в Альба Лонгу, – сказала я. – Но я, твоя царица, прошу тебя подчиниться мне и оставить Сильвия со мной, дабы свершилось пророчество оракула.

Ахат выслушал меня, медленно склонил голову и спросил:

– Ты видела господина нашего Анхиса? – Он спросил это недоверчиво, но настойчиво, с затаенной завистью: я чувствовала, что ему очень хочется мне поверить.

– Нет, я его не видела, но слышала его голос; хотя обращался он не ко мне, а к Энею. Собственно, я догадалась, что это голос его отца, голос Анхиса. Ведь в Альбунее с нами обычно говорят наши предки.

Ахат поколебался, но все же снова спросил:

– А его ты видела? – «Он» – это, разумеется, Эней. И это крошечное слово прозвучало в устах Ахата с такой любовью и такой тоской, что я не сумела сдержать слез и лишь молча покачала головой. Но через некоторое время заставила себя признаться:

– Знаешь, Ахат, он все-таки был там, со мной! Хотя и очень недолго.

И, сказав это, поняла, что это неправда. Энея там не было – во всяком случае, как человека во плоти. Да и Анхис со мной не говорил. Все это были слова моего поэта. Да, это были его слова, слова творца, создателя поэмы и правдивого предсказателя будущего; не больше и не меньше. Но разве и сама я не была лишь порождением его фантазии – не больше и не меньше?

Но ничего этого я тогда не могла сказать никому, ни единой живой душе, и никогда никому до сих пор не говорила.

* * *

Я была права, рассчитывая на то уважение, которое Асканий питает к знамениям и предсказаниям оракулов. Он перенял это у своего отца, хотя и в несколько гипертрофированной форме, доведя почти до суеверий. Асканий вообще не отличался гибкостью суждений, но страстно мечтал, чтобы его называли благочестивым, как Энея. Благочестие для него означало покорность воле высших сил, этакую безопасную правильность поведения. Он бы никогда не поверил, что его отец до конца жизни воспринимал свою победу над Турном как поражение. Он не понимал, что трагедия Энея заключалась в его способности быть милосердным и проявлять сострадание даже к врагу.

Я, возможно, не совсем права относительно Аскания; возможно, и он, став старше, все же испытывал порой муки совести, ведь это было так свойственно его отцу. Впрочем, я никогда не знала Аскания достаточно хорошо.

Так или иначе, когда Ахат и Серест сообщили ему о моем решении, он выслушал это спокойно и не стал бранить их за то, что они ему не подчинились. Но сама я от него никакого ясного ответа так и не получила. По-моему, он тоже чувствовал сопротивление тех сил, которые я сумела против него направить, – и особенно весомым ему, несомненно, казалось то, что со мною тихим голосом его троянского деда говорил священный оракул италиков. И я сочла, что своим молчанием Асканий как бы соглашается с принятым мною решением.