Читаем Латинист полностью

— Когда я ему об этом рассказываю, там не только всякое «не существует никакой драматической истории того, как я впервые пришла к Античности», никакого там «латынь спасла мне жизнь». Ему я говорю что-то типа: «Ну, меня, наверное, с детства тянуло к этой штуке в силу ее упорядоченности, а я не была особо общительным ребенком. Латынь — один из языков, на котором ни с кем не нужно разговаривать. Мне это страшно в ней нравилось. То, что нужно. Я была этакой одиночкой». Ну, такой вот нарративчик, и в нем много правды. Но не вся правда. Там еще «Литература как Проект». Там «выразить невыразимое» и «слиться с тем, что в этой жизни неизменно и неизменяемо».

— Ну так а в нашей профессии кроме этого больше ни хрена и нет, — ответил Крис.

Конечно, это было все равно что проповедовать хору. Однако она нуждалась в хоре. Крис всю свою взрослую жизнь провел на богослужениях в этом соборе, был одновременно и паствой, и причтом. Он в свою очередь рассказал ей про маму с ее упорядоченной жизнью, про интеллектуальную тундру в их хэмпширской деревушке, азарт, с которым он готовился к экзаменам в шестом классе, вдохновленный мыслью про Оксбридж, — из стремления оказаться среди себе подобных, — и после этого его в первую же неделю обучения сбросили в фонтан Тринити-колледжа. Оно, безусловно, всего этого стоило, добавил Крис, довольно было бы даже этих первых ночей за чтением «Эклог», которые посылали ему сигнал — не интеллектуальный, но физический, плотский: «Вот кто ты есть на самом деле».

— А от этого не отвертишься, — сказал он. — Приходится соответствовать. Я правда так считаю.

Они остановились на большой заправке «Теско» в Локерби наполнить бак и купить бутербродов, а когда снова выехали на шоссе, Тесса сказала: она знает, что в воскресенье ему придется гнать «фиат» домой, а она, «разумеется, тоже назад не полетит». Он возразил: ей нужно как можно скорее вернуться к Бену, но она стояла на своем. Раз они вместе едут туда, вместе поедут и обратно. В последний час пути ее самообладание дрогнуло, распылилось, заполнило трепетом весь перепачканный табаком салон, обволокло пролетавшие мимо сельские картины. Крис успел натаскать ее в смысле доклада и письменной презентации, но на последнем отрезке пути она, сидя на пассажирском сиденье, еще раз все повторила, улыбаясь в забавных местах, морщась от удовольствия в самых ударных точках. Они пересекли кольцевую, молча проехали Мейфейр, вкатили на парковку гостиницы — перестроенного королевского дворца, заносчиво-вертикальной каменной постройки с коническими башнями и тонкими ажурными навершиями; Тессе почему-то вспомнился замок Золушки в Орландо, иконография детских грез, ни быстренько переоделись, каждый в своем номере, дошагали до конференц-зала; полы ее блейзера развевались на ветру, холодный воздух заползал под куртку. За столом у входа в одиночестве сидела молодая женщина — Тесса знала ее имя по организационным письмам, видела ее фотографию на страничке преподавателей университета, — студентка-докторант, как и она сама; перед ней лежал клипборд и раздаточные наборы для участников, из холла этажом выше просачивались голоса. Они зарегистрировались, поднялись по лестнице в просторный зал с высоким потолком, где вокруг двадцати с лишним столов, заставленных посудой и приборами, расположились, беседуя, участники. Тесса просмотрела программу и увидела, что доклад ее сразу после ужина, в рамках пленарного заседания; Криса начали замечать, к нему потянулись люди. Названия остальных докладов были позазывнее, например «Стремнины Стикса: новая трактовка загробного мира на материалах надгробных надписей юлианского периода»; Тессин доклад на их фоне выглядел сухо и безыскусно: «К вопросу о сущности жанра в отрывке об Аполлоне и Дафне у Овидия». Крис представлял Тессу все новым людям, и она каждый раз страшно смущалась, видя на бирке имя автора очередной знаменитой статьи; хорошо, что Крис был рядом и помогал ей выплыть из этого потока. Армон Пуату: короткие седоватые волосы стоят торчком. Кольм Фини: рука, как ни странно, человеческая, сухощавый, с колким пронзительным взглядом. Фиби Хиггинс: копна седых кудрей, обнаженные кривоватые зубы. Тут собралась половина гребаных мэтров западного мира, и когда все уселись за ужин (Криса и Тессу поместили в разных концах зала), на нее вдруг обрушилось невыносимое чувство полного одиночества.