Читаем Латинист полностью

Поездка по Саутгемптонскому шоссе прошла без происшествий. Он грезил за рулем, красный «фиат» вел себя безупречно, солнце, сиявшее на заре, постепенно скрылось за облаками, но продолжало мерцать, неизменно оставаясь слева, напоминая, что путь его лежит к югу. Назад туда, откуда он когда-то начинался.

Задача Криса состояла в том, чтобы забрать маму из больницы, куда ее перевели из хосписа после падения. Интересно, думал он, кто принимает такие решения — отправить на лечение человека, который уже и так в хосписе? Почти как отремонтировать комод, а потом пустить его на растопку. При этом Крис понимал, что в хосписе умирание окружено особой заботой. Там тебе, например, не дадут истечь кровью в игровой комнате. Да и скорость процесса просчитана до мелочей. Прямо как при посадке самолета.

На входе в Саутгемптонскую клинику было пусто; пусто до такой степени, что Крис, подойдя, встревожился. Может, это не клиника? Возле клиники должны блестеть мигалки, бегать санитары с носилками, ходить выписавшиеся пациенты. Крис хотел, чтобы клиника что-то ему сказала, но этот вход, этот рот хранил немоту, а сквозь тонированное стекло автоматической двери Крис с трудом разглядел регистратора. Слева шеренга инвалидных кресел в сложенном состоянии. Еще одна автоматическая дверь. За стойкой его приготовился слушать молодой человек в халате, с крашеными, намазанными гелем светлыми волосами.

— Дороти Эклс, — произнес Крис.

Полгода назад у матери обнаружили рак кишечника. Через неделю после начала осеннего семестра. В диагнозе оставались недомолвки: врачи не могли сказать, смогут ли удалить все пораженные ткани, не могли сказать, распространился ли рак за пределы мышечной стенки, не могли сказать ровным счетом ничего, а для прояснения ситуации требовалась операция. Продолжительностью часа три, полагали они, а Дороти и так была далеко не в лучшей форме. Она так полностью и не оправилась после операции по замене бедра несколькими годами раньше — жаловалась, что мысли путаются, что у нее от наркоза что-то случилось с головой. «Во мне будто бы поселился призрак», — призналась она Крису при их предыдущей встрече, когда был обнаружен рак. В шестьдесят с небольшим она уже справилась с раком груди. И не хотела еще одной операции или химиотерапии. Теперь ей было семьдесят шесть. Крис тогда подумал, что она приняла разумное решение. Однако все следующие недели его не покидало чувство физического дискомфорта, будто камешек попал в ботинок, будто в спине ощущался фантомный зуд, и он не понимал, в чем дело: в том, что мать его умирает, или в том, что она сама хочет умереть. То, что о своем решении она объявила ему без всяких обиняков, странно подействовало ему на нервы. Это ведь означало, что она его бросит. То, что она решилась произнести эти слова глядя ему прямо в глаза, сильно его взбесило.

— Мам, решай сама. — сказал он. — Тебе не обязательно ради нас геройствовать.

Врачи предсказывали стремительное ухудшение, но ошиблись. Дороти продолжала жить как раньше: ухаживала за своими тремя овечками — Федди, Недди и Бетти, следила, чтобы виноградная лоза крепко цеплялась за решетку у стены за кухней, сажала в саду цветы, управлялась одна в доме, где на протяжении многих поколений обитали пастухи Эклсы. Крис подозревал, что операцию врачи предложили, потому что им не терпелось кого-нибудь разрезать. У одного из них, похоже, выдалась скучная смена. Врач этот обратился к нему с речью, которая напоминала тираду американского министра обороны по поводу вторжения в Ирак. «Существуют известные известные и известные неизвестные, — запомнились ему слова врача. — А еще существуют неизвестные неизвестные».

А потом, совершенно внезапно, это самое ухудшение случилось. У него вроде как не было четкой отправной точки, а если и была, Крис ее пропустил. Мама сильно похудела, у нее начались боли. С овечками она уже не справлялась, за ними теперь приглядывал сосед, дед Натли. Мама хотела воспользоваться услугой «хоспис на дому», но хэмпширский хоспис существовал только на пожертвования и не мог обеспечить ей круглосуточный уход, а переезжать к ней обратно Крис не собирался. Он тогда уже почувствовал, что мать реалистически оценивает свое состояние: ей хочется увидеть еще одну весну. Она всегда сажала нарциссы, гиацинты и тюльпаны, гамамелис, примулы и камелии. За годы после смерти отца в доме стало куда жизнерадостнее, этого Крис не мог отрицать: сад полнился благоуханием, как полнился и звуками, напоминавшими о торжестве жизни, — тихим чириканьем и щебетаньем. Но в конце концов ей пришлось переехать в хоспис еще до сезона нарциссов и гиацинтов.