Читаем Латинист полностью

— Где моя сумка? — спросила Тесса. — Ты знаешь? — Она разгладила джинсы на бедрах, прижала пальцы к вискам, огляделась.

Крис невозмутимо осведомился:

— А у тебя была сумка?

— Да.

Он рассмеялся.

— Видела бы ты свое лицо. Я ее положил в прихожей.

Тесса поднялась, откинула плед на спинку дивана.

— У тебя исключительный дар проявлять чувство юмора в самые подходящие моменты.

Гневный спазм стиснул Крису горло, потом отпустил. Он отпил воды из того самого стакана. Кисточки на кайме пледа качались. Углубление от тела Тессы, оставшееся на обивке дивана, разглаживалось, все возвращалось в исходное состояние. Она снова появилась на пороге комнаты.

— Налить тебе чаю? — предложил он.

— Мне кажется, я и так здорово злоупотребила твоим гостеприимством.

— Ты в этом доме не впервые.

— Впервые при таких обстоятельствах.

— Я бы тебя здесь не оставил, не будь я уверен, что это в твоих интересах, — сказал он.

— Честно говоря, я редко в последнее время замечаю подобное с твоей стороны.

— Неправда. Тесса, ты всего в полушаге.

— От чего? От жизни в одиночестве, потому что никто не в состоянии понять, как много все это для меня значит?

— Найдутся те, кто поймет, — посулил Крис. — И кто уже понял.

— Ты просто святой, что вот так вот со мной возишься, — сказала Тесса. — Но мне нужно подготовиться к консультации с Флоренс Хеншоу в десять часов.

Она добралась до входной двери, открыла ее, впустив снаружи столб солнечного света, который озарил и ее, и — снова — пушок у нее на предплечье. Она закрыла за собой дверь; его объяло молчание. Он вернулся наверх, чтобы отыскать свой ноутбук и проверить Тессину почту, по лестнице поднимался медленно, будто пытаясь вспомнить дорогу. Обвел кабинет взглядом, ноутбука не обнаружил, поискал в спальне, потом снова в кабинете, потом сходил в туалет, спустил воду, вымыл руки, увидел в мусорном ведре Дианину щетку, почувствовал головокружение. Опустил крышку унитаза, сел, попробовал собраться с мыслями.

Крис прекрасно знал, каково оно, когда тебя не понимают. Мать, мягко говоря, никогда не подталкивала его на научное поприще. Она носила одежду, связанную из грубой пряжи, из шерсти местных хэмпширских овец, сама обшивала Криса до тех пор, пока ему не исполнилось восемнадцать и его не унизили — далеко не впервые — щеголеватые выпускнички частных школ, студенты Тринити-колледжа в Кембридже. Мать Криса уважала тех, кто работает руками. Отец его всю жизнь ишачил в гравиевых карьерах, пока в семидесятые годы добыча гравия в промышленных целях не стала невыгодной, и тогда мать, отказавшись от мысли, что дети ее смогут выжить в новых экономических условиях, оставивших ее сорокапятилетнего мужа без работы, а всю семью — на милости государственных пособий, в очередной раз сделала ставку на тяжелый физический труд и попыталась отправить Криса в училище в Девоне, невзирая на его академические достижения, стипендию на обучение в Кембридже, невзирая на его откровенное презрение к собственному отцу, который попытался начать собственное дело, вложившись в лицензию на эксплуатацию тяжелой техники и купив экскаватор, — они в результате увязли в таких долгах, что Крису пришлось носить материнские вязаные шапки и шарфы и ею же сшитые рубашки, и он в результате чувствовал себя Томасом, мать его, Бекетом в этой его власянице, а щеголеватые однокурснички обзывали его мохнатым, а потом еще и мохнатым мамонтом по причине унизительного роста в метр семьдесят. Крис заранее попытался объяснить отцу, что та же логика, по которой карьерам не осталось места в современном мире, применима и к идиотской схеме с тяжелой техникой, — и оказался прав. Впрочем, отца он никогда ни в чем не винил, винил мать, потому что она-то была головастой, но не в меру сговорчивой, тогда как у отца имелся единственный порок: глупость. Когда схема с тяжелой техникой провалилась, отец устроился заместителем начальника отдела мяса и морепродуктов в местном «Марксе и Спенсере» и проработал там почти десять лет. В пятьдесят четыре года он напихал под ветровку шарикоподшипников, взял в Портсмуте скиф напрокат и проложил курс на Ла-Манш, к востоку от Солента. Вот только он не просчитал течения, а в июне, под влиянием теплых вод, они отклоняются к северу, и в результате, да, образуется глубинное течение, но одновременно еще одно, у самой поверхности, которое толкает судно обратно к берегу. Отца обнаружили на следующий же день, вместе с лодкой, целехонькой, а также с алкоголем, кодеином и ксилазином (транквилизатором для овец) в крови — на основании этого фирма, с которой он заключил договор о страховании жизни, непререкаемо заявила, что он сам повинен в собственной смерти.

Да, отец Криса был глупцом. В принципе, Крис ничего не имел против овцеводов как таковых. Он не считал, что овцеводы глупы все поголовно. Всего лишь считал, что отец его глуп. Или был глуп.