Читаем Лабух полностью

Восстание разгромили, жениха и отца Амили поймали и собирались повесить. Амиля пришла к генералу, которого называли вешателем, просить за них. Ей исполнилось двадцать, она была самой красивой невестой во всей Европе…

— Проси за одного, — сказал генерал.

Он сказал так назавтра утром перед толпой, согнанной на городскую площадь, сказал у помоста с двумя виселицами, под одной из которых стоял на подставке с петлей на шее отец Амили, под второй — ее жених. Амиля кинулась в ноги генералу, билась головой о камни…

— За одного проси, — повторил генерал. — Сними петлю с шеи того, за кого просишь, кого оставляешь жить. И быстро, иначе повесим обоих.

Пошатываясь, Амиля поднялась на помост, стала между виселицами. Толпа стихла, замерла. Слышно было, как поскрипывают доски помоста, на котором стояла, качаясь, Амиля. Наконец она ступила шаг, второй, третий — к виселице, под которой ждал отец.

— А-ах!.. — выдохнула площадь.

Амиля подошла, стала на колени, обняла отца за ноги, прижалась — отец кивнул ей из петли и улыбнулся.

— Оставляю тебя на Лавруся…

Амиля поднялась и сняла петлю с шеи жениха. Послышалась дробь барабанов, которая нарастала, нарастала, оборвалась — и палач выбил подставку, осиновую чурку, из–под ног отца.

— Курва!.. Сучка!.. — донеслось из толпы, как только отец Амили замотался в петле. Амиля за руку вела с помоста Лавруся, а навстречу им, сзади и со всех сторон змеилось и шипело: «Курва… курва… сучка… сучка…»

Никто не знал, что было вчера во дворце, занятом генералом–вешателем, к которому пришла Амиля просить за отца и жениха. Может, и не было ничего. Может быть, наскучило генералу просто так вешать и вешать, захотелось чего–то повеселее — он и устроил спектакль. Ради такого действа, повесив тысячи, одного можно и в живых оставить. О тысячах забудут, про одного запомнят… Так или иначе, никто этого, кроме Амили и генерала, знать не мог, но ведь, когда не знаешь, так совсем не трудно догадаться — и из толпы летело: «Курва… Сучка…» Нигде, никто и никого не умеет так любить, как любят у нас свои своих.

Лаврусь, вместе со всеми ожидавший, что Амиля отца, а не его спасет, и одной ногой уже на том свете побывавший, шел за невестой, спасительницей, голову в плечи вжимая, горбился и думал: «Теперь так и жить?..» Он посмотрел на возбужденную толпу, на насмешливого генерала и равнодушного палача, вырвал руку свою из руки Амили и вернулся, снова взошел на помост, стал под виселицу и крикнул:

— Вешайте!

Генерал расхохотался, пришпорил коня и поскакал с площади, и палач рассмеялся и спрыгнул с помоста, и в толпе послышались смешки: «Герой… С курвой своей…»

Все было осмеяно: борьба, муки, восстание — даже самая смерть. И больше всех осмеянным чувствовал себя Лаврусь Жихович, убежденный в том, что спасение ему нашла Амиля в постели вешателя. Как любил он теперь Амилю, так ее и ненавидел — перекрутилось все и смешалось.

Амиля страдала, каждый день молилась и плакала… Плакала по любви, молилась за отца… Лаврусь выносить ее плач, слышать молитвы ее не мог — метался во все стороны, искал и не находил смерти — на него показывали пальцем и смеялись. Ревность, обида, унижение ослепили его, он уже не видел рядом с собой того чуда, владеть которым дозволили ему небеса, — и только данное слово и долг заставили Лавруся пойти с Амилей к венцу.

— Согласен ты в жены взять… — начал священник, и Лаврусь вдруг прервал его: «Да!.. если она перед Богом поклянется, что невинна…» — и Амиля прошептала тихо: «Перед Богом клянусь, что невинна…» — так она Лавруся любила, что ему жизнь, а отцу смерть выбрала, так любила, что честь свою под ноги ему бросила, а он переступил через честь ее и в храме, при алтаре крикнул: «Так оставайся вечной невестой христовой, если невинна!..» — и ударил кинжалом в грудь!..

«Ну, это уж слишком — при алтаре зарезать…» — подумал я, не прерывая Ли — Ли, и она будто услышала меня, исправилась:

— Это криком своим: «Так оставайся невестой христовой, если невинна!..» — Лаврусь, как кинжалом, в грудь ей ударил, повернулся и вышел из храма. Сердце Амили, болью и горем переполненное, не выдержало — и Амиля упала на руки священника. «Не грех, а судьба…» — послышалось ей из–под готических сводов…

Ли — Ли вошла в роль, последние слова прозвучали еле слышно, замогильно, я уж подумал, испугавшись: сама бы не умерла… Совершенно неожиданной была в ту ночь Ли — Ли, во всем непривычной… А от выдумок ее, хоть и театральных, жутковато было — кладбище все же… Ли — Ли зажгла свечи на шее и крыльях лебедки, втиснулась ко мне на скамейку: «Смотри туда, где я стояла… Как луна вынырнет — так и увидишь».