Читаем Лабух полностью

Стянув с шеи и спихнув с кровати Дартаньяна, я стал, нащупывая темноту, искать рядом с собой Ли — Ли и, не найдя, вновь провалился в тот же сон: Ли — Ли, изо всех сил цепляясь руками, ногами, зубами, карабкалась по шнуркам на ботинок, потому что только он на болоте был опорой, лишь в нем могла она спастись. Сам я был уже неведомо чем: болотом, болотным пузырем, той пустотой, которая в пузыре, и никак не мог Ли — Ли помочь. Наконец, она добралась по шнуркам до первой дырочки и проскользнула через нее в ботинок, который хоть и набрался грязи, но все же не был болотом, и в нем — с ростом Ли — Ли, с длинными ее ногами — можно было стоять: грязь была Ли — Ли по грудь. Я был частью и необъятного болота, и грязи в ботинке, Ли — Ли двигалась во мне, приподнималась на цыпочки, выискивая место, где повыше, а великан поднял ботинок, чтобы вылить грязь, за тучи его поднял, где месяц блистал и светились звезды, и в звездно–лунном свете великан, наклонившись к ботинку, рассмотрел Ли — Ли. Он прилыбился как–то по–кошачьи, залез одной рукой в карман плаща и достал пригоршню великанчиков — совершенно похожих на него. Великан сыпанул их из пригоршни в ботинок, в грязь, в меня — и они набросились на Ли — Ли… В грязи, во мне они содрали с Ли — Ли одежду, все, что на ней было, один сзади — во мне! — с размаха вошел Ли — Ли в анус, второй — спереди в вульву, третий, повиснув на руках под языком ботинка, вогнал пенис, с которого стекало болото, Ли — Ли в рот, из их членов одновременно — в анус Ли — Ли, в вагину и в рот — хлынула черная, как грязь, сперма, которая и была грязью, болотом, была мной — великанчики вбирали меня, всасывали в свои анусы, как в клизмы, и выливали из членов, выплескивали, словно насосами качали… На смену первым троим кинулись трое следующих, повторив то же самое, затем еще трое и еще… Ли — Ли наполнялась грязью, чернела и распухала, а я ничего не мог поделать, потому что, смешанный с дерьмом и мочой великанчиков, сам был грязью, был тем, от чего Ли — Ли чернела и распухала. Проворные великанчики старались вовсю, грязи в ботинке становилось все меньше и меньше, а Ли — Ли наполнялась ей все больше, великан приказал великанчикам всю грязь мировую перекачать в Ли — Ли, которая так раздулась, что сама уже заполняла почти весь ботинок — и вдруг она лопнула в животе, из которого не грязь линула, а посыпались великанчики… Десятки, сотни, тысячи великанчиков… Они сыпались и сыпались, топтались во мне, месили в остатках грязи, Ли — Ли в ужасе взирала на свой разодранный живот, оседала, падала, стелькой стелилась в ботинке, а великанчики, только–только из живота ее высыпав, тут же ее насиловали. Вульвы, ануса, рта Ли — Ли им уже не хватало, они втыкали члены ей в уши, в ноздри, всовывали в разорванный живот, кошмар был невыносимым — я проснулся с криком, которым бы вскричали в отчаянье топь, трясина, бездна, если б знали, что такое отчаянье, и если бы могли кричать:

— Ли — Ли!..

Великан отшатнулся, запахиваясь в черный плащ, по всем углам квартиры, где пахло смертью, разбежались в темень великанчики… Дартаньян топтался по мне, укладываясь, и набросился на мой крик — вгрызся в бедро. Он уже во второй раз в том же месте раздирал мне бедро, грызучий батон на роликах… Для одной собачьей жизни это слишком. Был бы он моей собакой, я б ему голову грызучую оторвал…

Поколачиваясь от кошмара, я встал и подался в ванную, чтобы смыть кровь и чем–нибудь перевязаться… Надо было бы йод найти, да где его искать в чужой квартире?.. На полочках в ванной ничего аптечного не нашлось.

Я заночевал в квартире Рутнянских, заставил себя переночевать в этом доме, в комнате Игоря Львовича, подумав, что Ли — Ли, если вернется, придет сюда. Еще я придумал, что так мне удобнее будет, не перебегая из подъезда в подъезд, накормить утром и выгулять Дартаньяна. Что–то нужно было, кроме Ли — Ли, придумывать… Чтобы не казалось, будто я без нее уже минуты лишней прожить не могу.