Читаем Кутузов полностью

По своей природе Михаил Илларионович не был затворником, впоследствии он всегда тосковал в малонаселенных городах, в которых, по его словам, не было подходящего «сосиетета» (общества). В письме из Киева 29 марта 1803 года он сделал своей супруге неожиданное замечание: «<…> Здесь такая скука, что я не удивляюсь, что многие идут в монахи. Все равно жить, что в монастыре, что здесь в городе»¹. Как и многие его современники, рано освоившие иностранные языки, Кутузов в совершенстве владел чужестранными изысканными оборотами речи, при этом его русский язык оставался простонародным. Вспомним, что полководец жил в «допушкинское» и даже «докарамзинское» время; в поисках выражений для «утонченных чувств» аристократы середины XVIII века, не задумываясь, переходили на французский или немецкий язык и привычно вплетали слова иностранного происхождения в русскую речь. Кстати, подобное «смешенье языков французского с нижегородским», отмеченное в бессмертной комедии А. С. Грибоедова, было характерно для дворянина и в более поздние времена. Обратившись к письмам знаменитого генерала Н. Н. Раевского, внучатого племянника Г. А. Потёмкина и младшего сослуживца М. И. Кутузова, мы найдем в них потоком льющуюся французскую речь, перемежаемую русскими словами «эфтот» вместо «этот». Или же вдруг вместо фразы «вы меня удивили» H. H. Раевский мог заявить: «Вы меня сюрпренировали». Итак, Кутузов любил содержательное и поучительное общение. Как человек, с детства привыкший к чтению и размышлению, он умел сочетать светские развлечения с умственными занятиями, предполагавшими уединение, но уединяться он предпочитал в кабинете, а не в сельской глуши. И не он один. На этот счет существовало мнение, высказанное «умным философом» и воином, знаменитым бельгийским принцем де Линем. Фельдмаршал де Линь, сослуживец М. И. Кутузова в Русско-турецкой войне 1787–1791 годов, был чрезвычайно популярен в аристократических кругах, а перевод его сочинений был издан в России в 1810 году. Запомним авторитетное мнение, которому следовали в то время многие государственные люди: «Представьте себе генерала, придворного вельможу, министра или какого-нибудь дворянина в своем поместье без страстей: он всегда будет посредственным человеком. Если люди не расточают своей чувствительности, которую почти всегда получают с самого младенчества, для детей, для любимой женщины, то становятся жестоки, несправедливы, недоверчивы; они или презирают человечество, или гнушаются им; таковы, например, бывают холостые, не имеющие отечества, удалившиеся от света по склонности или от несчастных обстоятельств. Сии последние лучше соглашаются судить о свете с невыгодной стороны, нежели узнавать его и делать наблюдения. Они не имеют никакого уважения к общему мнению, ибо не знают его, или пренебрегают. Генерал или министр, если он добрый отец или верный любовник, может иногда быть пристрастен, но никогда не будет предубежден. Он иногда может сделать слишком много добра, но никогда не сделает много зла. Если он несправедлив, то его надобно заманить в общество. Тот, кто убегает общества, вместо исправления, становится злее; он наживает себе врагов, не зная, как и для чего. Он думает, что не имеет никаких слабостей, потому что ни в чем не берет участия. Он считает себя добродетельным, потому что не имеет страстей. <…> Это уединенное от света существо, этот мнимый мудрец нечувствительно становится окаменелым. Окаменелость сердца сообщается потом и уму. Он делается неспособным к отправлению должностей своих; досада и скука расстраивают его. Напоследок сей бедняк, лишась здоровья, становится несчастлив и повергает в несчастие всех тех, которые от него зависят. Вот, что случается с людьми, самыми благорожденными и наилучше образованными. Судите же, что должно произойти с теми, которые вовсе не таковы и которых нравственное и физическое образование <…> большей неблагонамеренности <…>»² Кажется, что эти слова составляют сущность характера Михаила Илларионовича Кутузова, «воина и царедворца», которого принц де Линь называл в числе лучших русских генералов. «К тому же, — как выразился историк об одном из современников полководца, — он жил в эпоху, поощрявшую способность сочетать тягу к удовольствиям с умением делать карьеру»³. С самой ранней юности привыкнув бывать при дворе, полководец не воспринимал придворный этикет как тяжкую повинность: эта наука давалась ему так же легко, как и многие другие. В елизаветинское время явка на балы и маскарады была обязательной для всех приглашенных. На публичные маскарады являлись «все придворные и знатные персоны, и чужестранные, и все дворянство с фамилиями, окромя малолетних, в приличных масках». Очевидно, не пренебрегал этой формой общественного развлечения и Илларион Матвеевич, посещавший маскарады со всей «фамилией», достигшей нужного возраста. И конечно же все семейство готовилось к придворным праздникам заранее, строго соблюдая требование ни в коем случае «не вздевать каких непристойных деревенских платьев». На маскарадах устраивалась лотерея, где разыгрывались «золотые и серебряные галантереи», саксонский фарфор. В этих случаях семейство Голенищевых-Кутузовых, как и многие другие, возвращалось домой, оживленно радуясь подаркам и обсуждая яркие впечатления. О том, что Михаил Илларионович на протяжении всей жизни знал толк в маскарадах, свидетельствует его письмо супруге, написанное уже во времена Павла I: «Будет один большой маскарад для дворянства и купечества (как видим, на излете века „сословное представительство“ на маскарадах расширилось. — Л. И.), благородным всем быть в розовом, а не инако. Заблаговременно уведомляю, что сказывают, будет розовое очень дорого, и мне домину розовую надобно будет, один бал в робах, да балы у великих князей в другом платье»⁴. Современный читатель может ли себе представить канцлера графа А. А. Безбородко, генерал-губернатора Петербурга генерала от кавалерии графа П. П. Палена и генерала от инфантерии М. И. Кутузова и все столичное дворянство в розовых домино? Тем не менее все это шилось у лучших портных. На придворных куртагах и в маскараде вершились государственные дела, плелись дипломатические интриги. «Говорилось не просто о политике Пруссии, Франции или Австрии, а о политике конкретных людей: Фридриха II, Людовика XV или Марии Терезии. С годами складывалось определенное отношение к их личностям, и политика властителя идентифицировалась с политикой государства. В глазах Елизаветы это придавало внешней политике элемент игры, интриги, увлекательного заочного соперничества или дружбы»⁵. Заметим, что государство привычно отождествлялось с личностью на протяжении всего XVIII столетия, что далеко не изжило себя в эпоху Наполеоновских войн.