«…Последний перевал. Теперь только вниз. Впереди фантастическое нагромождение скал и снега со следами недавно сошедшей лавины. Щелкают фотоаппараты, рожи у всех восторженные, но все же грустно — конец сезона. Спуск крутой, зато довольно простой — успеваем даже голубики пощипать между делом.
Тропа великолепная — ее рубили геологи лет десять назад. Флоренский в этом году ее чуть подновил, поэтому не приходится тратить время на расчистку. Идем по долине реки Березнячишковой — один склон пологий, другой обрывистый, каменистый, похожий на китайскую гравюру. Кривые березы чудом держатся на отвесных скалах, отражаются в чистой голубой воде. Солнце в долину не попадает — слишком глубокая, но лучи красят в розовый цвет редкие облака и снежные вершины. Близится вечер — время приглушенных звуков и нежных размытых красок.
Как обычно, очередное приключение положило конец моим лирическим переживаниям. Переходим реку — я сижу на придурошной Аваче, примостившись на горе вьюков и держась за чересседельник. Авача, как водится, демонстрирует дурной характер — выйдя на другой берег, начинает скакать по камням, брыкаться и поддавать задом. Ничего себе родео! Меня кидает вверх-вниз, чувствую себя лихим ковбоем. Держусь довольно долго (или мне только так кажется?) — не падать же с лошади на глазах у ребят! Однако чересседельник вдруг лопается, и я, описав в воздухе дугу, грохаюсь на каменные глыбы спиной, теряя сознание от боли. Когда глаза все-таки открываются, я понимаю, что не могу пошевелиться. В висках стучит, передо мной плавают цветные пятна.
Подходит Джон и бурчит: „Да ладно, вставай уже!“ — но я не могу ни двинуться, ни выдавить хоть звук. Кажется, он не верит в серьезность происходящего. Подбегает испуганный Шеф, умоляюще спрашивает: „Да что с тобой?“ — его я слышу, но не вижу, голова не поворачивается. Минут через пять умудряюсь сесть. Все в порядке — кости целы, только голову разбила — волосы на затылке в крови, и течет за воротник. Мне ужасно неловко — всех задерживаю, а ведь до темноты надо пройти еще километра два! Шеф с Джоном, убедившись, что я жива, уходят вперед со своими лошадьми, захватив и Авачу, а мне командуют: „Догоняй“. Ну, может, и догоню. Пытаюсь, по крайней мере. Только получается плохо.
Тут из кустов появляется Билл и сочувствует: „Ну что ты, мать!“ У меня вдруг опять земля уходит из-под ног, и я падаю буквально ему в объятия. Из-за ушибленой головы, это ж ясно, — но вот к Шефу же почему-то не падала! Билл дает мне немного постоять, подставив крепкое плечо. Да я б так хоть сколько еще стояла, но труба зовет — все-таки решаюсь сделать шаг и понимаю, что идти смогу, только все кружится. Билл берет меня за руку, так и шествуем — торжественно, как под венец, а он все шуточки отпускает, чтоб бодрость духа мою поддержать, так что начинаем уже давиться от смеха, хотя мне вовсе не смешно, а очень даже тошнит. Так, в сумерках, и вплываем в лагерь — глядя на нас, давятся от смеха теперь и Шеф с Джоном. Палатку мне они уже натянули. Нет, какие заботливые — освобождают меня от всех обязанностей по части ужина, я падаю прямо поверх спальника и тут же засыпаю».
