— Твоя постель занята, — говорю и отворачиваюсь, слизывая с губ слезы. Не хочу быть любовницей. — Зачем ты пытаешься окунуть меня в грязь, из которой сам же и спас.

— Это не грязь. Это наши отношения. И пока что я могу предложить тебе только их. Ты можешь согласиться добровольно, а можешь начать со мной бороться. Но тогда я напомню, что ты мне много чего обещала за те деньги, что я за тебя заплатил. Помнишь? Ты ничего не выполнила, — напоминает он так хладнокровно, словно разговаривает о покупке машины. Но при этом глаза горят каким-то нечеловеческим пламенем.

Я помню, я помню все, и от этого становится тошно. И от него, той ловушки, в которую он меня загоняет.

— А если я все это выполню… Все, о чем мы говорили?

— На это нужно много времени.

— Сколько? Сколько, по-твоему, нужно времени…

— Меня бы устроила вся жизнь…

— Зато вся жизнь с тобой не устраивает меня! — повышаю голос! — Срок! Никита. У каждой шлюхи он есть, назови мой, иначе единственное удовольствие, которое ты будешь получать, это целоваться с перекисью водорода!

Никита долго осматривает мое тело, сжимает челюсти и цедит.

— Так не пойдет!

— А пойдет, если я начну убегать каждый день!? Ходить как шлюха, постоянно пытаться соблазнить твоих друзей! Позорить твою семью, раз уж ты выбрал для меня такую роль! Я буду делать все это, пока в итоге ты не убьешь меня и не сядешь. Так что назови срок моей службы!

— До моей свадьбы, ладно?! Ты моя до моей свадьбы. Так будет честно.

Прикрываю глаза, сдерживая крик, рвущейся наружу боли. Почему именно это.

— И когда свадьба.

— Поверь мне, теперь очень нескоро, — говорит он, проводит рукой от колена и выше по бедру. — Домывайся и выходи. Я приму душ и приду к тебе.

Глава 35

Воровать нехорошо, но после ночи с Никитой, когда единственным моим желанием было исчезнуть, пока он вбивал меня в кровать, я поняла, что это самая правильная мысль.

Исчезнуть. Раствориться так, как будто меня никогда в жизни этой семьи и не было.

А сыр и хлеб я беру в долг и обязательно вышлю за них рубли.

Вот только до конца провести операцию не выходит. За дверью холодильника, где я морожу лицо, слышится звук открывающейся бутылки с вином, стук бокала о деревянную гладь стола, и плеск.

Я сглатываю и выглядываю, чтобы посмотреть, кем обнаружена.

И почему-то меня совершенно не удивляет Лисса, которая сидит и салютует мне тем самым бокалом.

— Как я тебя понимаю. Я ведь тоже пыталась сбежать из этого дома.

Поднимаюсь в полный рост и медленно закрываю холодильник, а Лисса указывает на сумку.

— В ней деньги и все необходимое для побега. А паспорт тебе можно организовать через пару дней.

Дыхание перехватывает, словно я святой Грааль увидела, но рвануть и просто взять в руки долгожданное сокровище не позволяет совесть.

Что-то здесь не так.

— Лисса, почему вы пьете? Почему не в постели…

— Удачно, что именно сегодня я пью, а то была бы ты уже на пол пути к Москве. Ален, я знаю, что ты торопишься. Но, может быть, присядешь?

— Зачем? — вот уж правда странная ситуация.

Это хороший вопрос и Лисска даже фыркает.

— Ну хотя бы поесть, — говорит она быстро, так же быстро встаёт. Накладывает мне салат, что приготовила Тамара, и ставит тарелку.

А я, не евшая с самого пикника, буквально на нее набрасываюсь, заметив, как близко подсаживается Лисса.

И разговор она начинает, только когда тарелка полностью пустеет. И это даже не разговор, а хорошая такая манипуляция.

— Скажи, Ален, ты любишь Никиту?

Вопрос такой, с подвохом, что называется. Скажешь нет, спросит почему. Скажешь да, начнет давить на это, как и ее сынок.

— Я не уверена, что могу ответить на этот вопрос вам. Без обид.

— Не доверяешь мне? — губит она вино из бокала почти на половину, от чего ее щеки, сдобренные мелкой россыпью веснушек, опаляет краска.

— Я не то, чтобы…

— Знаешь, когда всю жизнь живешь в страхе, осознаешь, насколько прекрасна жизнь без него. Ты должна меня понять, верно?

— Я понимаю… — очень хорошо, только к чему это мудрое заявление.

— Вот только оказывается, что, стараясь сохранить свой мир без страха, ты постепенно становишься этим самым страхом. Он настолько сживается с тобой, что порой боишься даже пикнуть. Я ни о чем не жалею. Я не желаю не то, что переживать все заново, а даже вспоминать об этом. И я думаю, и здесь ты со мной согласишься. Поймешь, что та жизнь за стенами этого дома хуже. Хуже во сто крат, даже если здесь тебе раз за разом причиняют боль. Я даже не помню, когда у нас с Юрой любая ссора стала сводиться к сексу. Под давлением наслаждения отступала и превращалась в некое подобие себя, потому что боюсь нарушить ту самую гармонию, которой так долго ждала. Одна беда, эта гармония далась мне слишком дорого. Детьми, которые превратились в своего отца и думают, уверены, что в их жизни они центры вселенной.

Слушать это неловко, особенно, когда она говорит: