Читаем Куколка полностью

Девушка улыбнулась такой постановке вопроса. Парень был совершенно серьезен и даже немного напряжен. Он напряг слух, чтобы услышать ее тонкий голос из-под насыщенной тяжелыми битами музыки, потому что Татьяна начала говорить откровеннее и тише. Он уперся обеими руками в барную стойку, а глазами впился в ее красное от духоты и алкоголя лицо.

– Врожденный порок неудачницы, – произнося эти слова, девушка зажмурила глаза, чтобы сдержать слезы, которые от такого давления, наоборот, выкатились из глаз. Одна из них разбилась о барную стойку, а вторая впиталась прямо в цветоложе одного из подсолнухов на платье.

– Я знал, что дело в учебе.

На лице бармена промелькнуло выражение торжества и застыло в самодовольной улыбке.

– Не совсем, – сказав это, девушка начала плакать.

Зажмурив слезливые глаза, она вспомнила, как отец впервые поставил ее у станка. Она была тогда еще в том возрасте, когда воспоминания не сохранялись. Но это она помнила. Всего один эпизод: молодой отец улыбается, подводит ее к перекладине на двух ножках, похожей на маленькую вешалку, и показывает, как вставать в первую позицию. Ей больно и неудобно, и она плачет. Дальше она помнила себя уже лишь такой, которая легко могла вставать не только в первую, но и во вторую, и в третью позиции.

А сегодня она стояла у станка в экзаменационном зале, как та трехлетняя девочка. Ей было больно и неудобно, хотелось плакать. Но рядом был уже не отец, а пятеро малознакомых ей людей, суровых, ожидающих от нее великих свершений и превосходного мастерства, которым она не владела. Она упала аж два раза, растеряла по дороге свою артистичность. Вставая после падения, она услышала очень тихое замечание от Прохорова: «Кривоножка». В конце танца в глазах уже стояли слезы, а в горле – острый комок боли. По их опустошенным, потерявшим всякий интерес, даже экзаменаторский, к ее выступлению взглядам она уже поняла, что не сдала, даже не на тройку. Дав ей все-таки закончить, Афанасий Семенович тяжело вздохнул, стараясь не смотреть на Татьяну, будто видеть ее больше не мог, и сухо попросил позвать следующего.

Алкоголь все еще приглушал боль, горящую адским пламенем где-то на дне души, но этот же алкоголь развязывал ей язык, расслаблял нервы и выпускал эмоции наружу. Татьяна сама не понимала, что с ней происходит. Она ведь никогда до этого не была пьяна и не думала, что может так запросто взять и расплакаться перед незнакомцем в незнакомом месте, наполненном незнакомыми людьми.

– Кто ему дал право называть меня «кривоножкой»? Да, я упала, но с кем ведь не бывает. Он же педагог, в конце концов! – возмущенным тоном начала Татьяна, но постепенно скатилась на жалостливый писк и всхлипывания. Весь тот хоровод мыслей, что крутился у нее в голове, теперь, почти неосознанно, начал вытекать наружу. – А Муравьева спросила у меня потом: «Может, балет – это не твое?» Да какого черта?! Это не ей решать, мое это или нет. Но самое обидное, что она, возможно, права. Это не я!

Девушка ударила ладонью о стол и продолжила рыдать.

– Это все отец. Он хотел, чтобы я стала прима-балериной, раз у него не получилось. А я… я его подвела… Он делал все, чтобы я только занималась, он так в меня верил, единственный, кто верил в меня до последнего. Я разбила ему сердце. Он меня не простит. Я должна была лучше стараться. Но я не могла. Я и так из последних сил танцевала. Я, правда, я, правда, не могла… Муравьева – балерина от бога, а я так… Никчемность!! Неужели все это было зря?! Столько сил! У меня ведь даже детства нормального не было. Только балет. Эти вечные тренировки, репетиции, спектакли. Жесткий график, жесткие диеты. И все только смеются над тобой. Даже подружки… У меня и парня никогда не было. Из-за этого гребаного балета… А теперь все напрасно. Надо же так! Провалиться на госе! Меня теперь не допустят к выпускному спектаклю. И 8 лет – в трубу!

Девушка рыдала в голос, грудь ее сильно раздувалась и сдувалась, слезы уже текли ручьями. Люди в баре стали оборачиваться на них. Бармену стало неловко. Вид у него был потерянный и в то же время сочувствующий. Он достал из-под стойки бумажные салфетки и протянул Татьяне. Она их не видела, потому что глаза у нее были почти закрыты и затоплены слезами. Тогда он помог ей вытереть слезы одной рукой. Девушка взяла салфетки и начала в них сморкаться.

– Еще шот, – слегка успокоившись, сказала она.

Парень убрал грязные салфетки и положил перед ней почти целую пачку чистых, а затем приготовил еще один шот текилы.

– А ты? – жалостливо спросила она, глядя на одинокий шот перед собой.