Читаем Куколка полностью

* * *

У Татьяны выдался тяжелый год. Предыдущие семь лет тоже были нелегкими, но этот должен стать важной вехой в ее жизни, как, впрочем, любой выпускницы академии балета. Настал черед итоговой аттестации – проверки на профпригодность, которую Татьяна выдерживала с трудом. Больше всего расшатывались нервы. По утрам ныло сердце, в обед страдал желудок, вечером болели ноги. Казалось, вот-вот все должно решиться, но немой вопрос «Что делать дальше?» заставлял замирать душу, ведь никогда раньше ей не приходилось его себе задавать.

День был почти стандартный. Начался он так же, как и все предыдущие дни за все восемь лет, что она училась в академии. Ранний подъем, плотный завтрак, разминка и толкотня в автобусе в час пик до места учебы. Небольшая прогулка под дождем. Кусочек серого неба. Глоток запыленного холодного воздуха. Наконец, монументальные деревянные двери здания-памятника архитектуры. Внутри длинный коридор, полутемный, полусонный, в котором вполне могли завестись и прижиться привидения. Потом большой и светлый зал со спертым воздухом, впитавшим в себя пот тысяч студентов, что тренировались здесь каждый день. А затем тренировки, прыжки, фуэте и многое другое, что изнуряло тело до изнеможения. Опять нужно было демонстрировать легкость и четкость выверенных движений, вновь изнурять тело с целью восхитить чужие взгляды, снова пытаться передать красоту через боль и терпение. Этот день отличался только одной маленькой деталью – наличием экзаменационной комиссии, состоящей из важных людей в театральной сфере, от степени восхищения которых во многом зависела дальнейшая судьба выпускников.

Девушка выглядела уставшей и понурой, но осанку это никак не портило и не могло испортить, словно в позвоночник влили сталь и зафиксировали в идеальном положении, рассчитав совершенный баланс. Она ехала в автобусе, битком набитом такими же уставшими и недовольными жизнью людьми, поэтому в транспорте царила депрессивная атмосфера. Татьяна стояла на просторной площадке, предусмотренной для колясок и пассажиров с ограниченными возможностями, и глядела в запотевшее окно. По стеклу снаружи хлестал небольшой, но очень неприятный дождь, холодный, моросящий и угнетающий. Впрочем, у Татьяны было такое настроение, что ее угнетало все: недовольные и оттого мало красивые лица попутчиков, объемная и еле передвигающаяся в сжатой толпе фигура кондуктора, резкий смешанный запах дезодоранта, пота и алкоголя, несущийся от рядом стоящего мужчины. Бесил даже компьютерный женский голос, объявляющий остановки. Он казался слишком искусственным, неискренне вежливым и ненатурально спокойным для такого неприятного вечера.

Наблюдая за тем, как с обратной стороны стекали мелкие капли, образуя из плоскости стекла неровный шероховатый орнамент, Татьяна вспоминала, как готовилась к своему выступлению на экзамене; как стояла под дверью зала и пыталась усмирить свое сердце, которое в панике выбивалось из грудной клетки перед важнейшим испытанием; как влетали в прыжке перед ней в аудиторию высокая и воздушная Муравьева, затем ловкая и быстрая Даша, потом она, хрупкая и дрожащая.

Их было пять человек, все старые, морщинистые и седые. Лица их, уставшие, безэмоциональные и пустые, сохранили навсегда отпечаток изнуренной и в то же время одухотворенной работы в балете. Все они сидели ровно, смотрели прямо, молча ждали, когда она начнет. Их равнодушные взгляды обжигали ее. Все они были авторитетами в этой сфере, некоторыми из них она восхищалась, тем, какими они были в молодости и как танцевали на главных площадках страны и мира. Но теперь она видела перед собой только старческие лица, морщинистые жилистые руки, покрытые пятнами, обвисшие щеки, впалые глаза. Жизнь потихоньку утекала из них. И почему они должны определять ее судьбу? У каждого из них был такой усталый вид, что, казалось, они и забыли, что такое жить.