– Садитесь, гостюшки дорогие… Чтой-то вы для праздничка в лохмотьях пришли? Аль отощали?.. А ты чего рот разинула? – обратился он к жене. – Собирай на стол дорогим гостям.

Надя торопливо вышла в поварню. Васька юркнул за ней.

– Ишь ты! Губа не дура тоже – за окорок хватается. Ладны будут и с солонинкою.

Просидев у зятя около часа и не обмолвившись с ним и десятком слов, священник и матушка поплелись восвояси. Перед церковкой отец Тимофей остановился, снял шляпу, чтобы перекреститься.

Матушка взглянула на него и обмерла:

– Да ты весь седой стал!

Из ее глаз брызнули слезы. Священник провел рукой по волосам, тупо уставился на ладонь, как будто мог увидеть на ней подтверждение матушкиных слов, и вдруг заторопился:

– Идем, Грушенька…

Глава 15

Монумент князю-кесарю Ромодановскому

Петру чуть ли не каждый день писали во Францию о многочисленных делах, раскрытых фискалами.

– Погодите же! – неистовствовал государь. – Я научу вас, воры, как надо честью служить!

И тотчас же по возвращении из Европы вызвал к себе Ромодановского:

– Что с Гагариным содеяли?

– Тебя дожидались, Петр Алексеевич.

– Созывай сидение.

У обер-фискала Нестерова все было подготовлено к докладу. На гневный вопрос Петра, почему так долго не разбирается дело сибирского губернатора, он без тени робости отрубил:

– Князь Яков Долгорукий под спуд злодейство сие упрятал, а за таковское воровство мзду получил от разных людей три тысячи червонцев. Сие доподлинно все обыскалося вправду.

Царь приступил к следствию и без труда установил, что Гагарин помимо раньше совершенных преступлений утаил еще хлеб, купленный в Вятке для отпуска за море, брал казенные деньги и товары на свои расходы и за мзду отдавал на откуп винную и пивную продажу.

Проведав о том, что сам царь взялся за розыск, Гагарин попытался смягчить свою участь чистосердечным раскаянием.

«Припадая к ногам вашего величества, – писал он, – прошу милосердия и помилования ко мне, погибающему: разыскивают много и взыскивают на мне управления во время ведения моего Сибирской губернии и покупки алмазных вещей и алмазов, что я чинил все не по приказному обыкновению. И я, раб ваш, приношу вину свою перед вашим величеством, яко пред самим Богом, что правил Сибирскую губернию и делал многие дела просто, непорядочно и не приказным поведением, також многие подносы и подарки в почесть и от дел принимал и раздачи иные чинил, что и не надлежало, и в том погрешил перед вашим величеством, и никакого ни в чем оправдания, кроме виновности своей, принести вашему величеству не могу, но со слезами прошу у вашего величества помилования для милости Всевышнего вашему величеству: сотвори надо мною, многобедным, милосердие, чтоб я отпущен был в монастырь для пропитания, где бы мог окончить живот свой, а за преступление мое на движимом моем имении да будет воля вашего величества».

– Я тебя, вор, пощажу! Перед всем миром, на площади, ворам на устрашение повешу! – не раздумывая крикнул государь, прочитав эту «слезницу».

Ближние забеспокоились.

– Как бы умов смущения не было, – робко произнес князь Куракин. – Высокородный муж князь Гагарин. Боярство возропщет.

– Кому много дано, – холодно поглядел на него царь, – с того много и взыщется. На площади, перед всем миром, повесить вора!

Губернатора вызвали в Москву и у заставы арестовали и увели в застенок.

Князь-кесарь пожелал сам распоряжаться казнью. Но в назначенный день он неожиданно почувствовал себя так плохо, что не мог подняться с постели. Он умолял государя «погодить с казнью», но Петр остался непреклонным и повесил губернатора, не дожидаясь выздоровления «птенца».

К вечеру Ромодановский горел в жару. Всю ночь он порывался встать с кровати, дрался с лекарями и ревел звериным ревом:

– Держите вора! Гагарина-вора держите! Он с петли убег! Черти, распустились без меня!

Обессилев, он притих, лег на спину и заснул. Лекари долго прислушивались к дыханию больного, потом успокоили родных:

– Все ошен карош. Болезнь идет так, как надо идет.

А через час князь-кесарь умер.

Узнав о смерти Федора Юрьевича, Петр набожно перекрестился:

– Да… Нелегко нам без него будет.

Забота о том, кто заменит князя-кесаря, огорчала государя, кажется, больше, чем смерть любимца.

Толстой не преминул вставить свое словечко:

– Я полагаю-с… мне сдается, суврен, что турбации избежать можно. Я еще о прошлом годе-с по вашему указу прожект представлял… Полиция должна быть не в загоне-с, а комильфо…

Слова дипломата пришлись ко времени. «Что же Приказ земских дел? – рассуждал царь про себя. – Раньше он хоть сотскими, старостами и десятскими ведал, которых московская ратуша поставляла. А ныне и сие перешло к губернаторам и комендантам. Один перевод деньгам».

– Полиция должна сестрой быть Тайной канцелярии, – произнес Петр вслух. – Сестер сих надобно содеять со всем усердием такими, чтобы для крамольников и воров стали они погрознее самого упокойника, царство небесное, Федора Юрьевича. И да будет оная полиция монументом князю-кесарю.

Он хотел набросать черновик указа, но раздумал: