Старичок священник сдался не сразу. Надюша больше недели на коленях уговаривала его, от всего доверчиво чистого сердца клялась, что скорее сама умрет с голоду, чем оставит его без куска хлеба, и наконец добилась своего. Отец Егорий отдал все, что имел.

Поняв, что ничего больше выжать ему не удастся, Памфильев начал рыскать по городу в поисках доходного дела.

Далеко от дома он, впрочем, не уходил. Еще с первых дней женитьбы он стал относиться к Надюше как к собственной своей вещи. А все, что принадлежало ему, он ревниво охранял от чужого глаза. Никто не смел прикасаться к его добру, будь то деньги, последняя тряпка или человек. Надюша была пригожа, ласкова, здорова, работяща – «значит, – рассуждал он, – се товар, коему цена есть». И потому он трепетал, боясь «утратить товар», как трепетал над каждой своей деньгой.

Если Надюша, провожая его, спрашивала, когда его дожидаться обратно, он и вовсе шалел. Лицом он себя не выдавал – так же нежно, как всегда, целовал жену, почтительно прикладывался к матушкиной руке и ласково обнимал тестя, – но, выйдя за дверь, багровел от ярости. «Не инако ждет кого Надька. По роже вижу! – злобно думал он. – Дай токмо к делу настоящему встать и своим домом обзавестись, я тебе покажу, каков я есть».

Как-то Васька завернул в кружало, стоявшее в Мещанской слободе подле ветхой, готовой развалиться церковки. В кабаке было пусто и полутемно. За прилавком дремал целовальник.

Вдруг что-то екнуло в сердце Памфильева. Он вспомнил, что слишком далеко зашел от дома и уже с полдня не видел жены. Как живой стал перед ним какой-то офицер в щегольском драгунском мундире.

– Не инако к ней пробирался! – крикнул Васька, позабыв, что его могут услышать.

– Чего? – встрепенулся целовальник.

– Да вот… Жду, жду человека, а его все нету.

Целовальник, оказавшийся словоохотливым, подсел к гостю и незаметно рассказал ему со всеми подробностями, когда открыл кружало, сколько приносит оно доходов и какой он выстроил себе дом.

– Да, – завистливо запыхтел Памфильев. – И легкое дело, и ладное.

Хозяин степенно разгладил бородку:

– Уж и легкое! Нет, друже… Дело сие затейливое. Тут, брат, наука целая, как с гостем обращенье держать.

Васька важно надулся:

– Мы обращение не хуже иных которых понимать можем. Сами служивали сидельцем у целовальника. Не слыхивал ли ты про Луку Лукича? Видный был человек. У него я учился.

– Как же-с, как же-с, – сладко зевнул целовальник, пристально вглядываясь в гостя. – Знавал… и про Васю наслышан.

По тому, с каким выражением произнес собеседник: «и про Васю наслышан», Памфильев неожиданно узнал, с кем сидит:

– Свят, свят!.. Никак Лука Лукич?

– Он самый.

Такого несчастья Васька не ожидал. «Не выпустит! Все востребует… И дернуло же меня сболтнуть, кто я ныне и где обретаюсь!»

Целовальник налил по чарочке и поднес гостю:

– Со свиданьицем.

Лука Лукич знал, как действовать. Ни о какой тяжбе он, конечно, не думал: «Себе дороже станет. Где там искать управы на то, что было да быльем поросло? А вот кружало всучу тебе, куманек…»

В последний год, когда во всех трех Мещанских слободах пооткрывались новые кабаки и дело стало приносить убытки, целовальник только и думал о том, как бы сбагрить кому-нибудь свое кружало.

– По обрядке судя, ты, Вася, вроде человеком почтенным стал?

– Хучь покудова и бедным, Лука Лукич, а человеком.

– И дельце завел?

– Покель приглядываюсь.

– Чудак-человек! Зачем приглядываться, когда оно само в руки дается.

– Тоись?

– Тоись… Про кружало я. Задаром отдам, потому как я тебе заместо отца был. И опричь того, я в компанейство вошел. Фабрику открываем.

Хорошенько пораскинув умом, Памфильев решил, что лучше «не дразнить старика» и кончить с ним миром. До хрипоты поторговавшись, они ударили по рукам.

Глава 14

Молодые

Пока Надюша с помощью матери устраивала свое новое гнездышко, Васька выискивал гулящих девок покрасивей, чтобы подрядить их сиделицами в кружало.

Соседние целовальники смеялись над ним:

– Ловко его Лука Лукич объегорил…

– Видать, небольшого ума сей Памфильев.

– В портках пришел, в лаптях убежит.

Но насмешки не обескураживали Ваську. Он неустанно ломал голову над тем, что бы еще такое придумать «позабористей». В воскресенье после обедни он пригласил приходского священника отца Иоанна отслужить молебен в новом своем обиталище, а с понедельника решил начинать торговлю.

Окропив вкупе с отцом Тимофеем усадьбу и поздравив молодых с новосельем, отец Иоанн уселся с хозяевами за трапезу. «Даром что тщедушный, а жрет, как боров!» – сердился Васька, злобно косясь на священника.

– Видать, батя, скудненько живешь?

– Богобоязненно, но не велелепно, чадо мое. Храм разрушается. Глаголы мои к пастве – яко глас вопиющего. Ни малой лепты не зрю на обновление храма.

Васька схватился за голову и зажмурился, точно его ослепила молния.

– Возблагодарим Господа! – крикнул он вдохновенно. – Я, грешный, новый храм сотворю!

Все поглядели на него со страхом, будто усомнились, в своем ли он уме, а приходский батюшка даже обиделся:

– Не благонравно, чадо мое, естеству во искушение пустословить…