Что-то скользкое и холодное вертлявой змейкой промелькнуло во взгляде Петра. И точно такая же тень как в зеркале отразилась во взгляде сына. Пальцы государя собрались в кулак. Кулак Алексея застучал по столу. У обоих от лица отхлынула кровь. Оба сгорбились. Отец глядел на сына и чувствовал, что в нем отражается каждое его движение: царева бровь приподнялась – подпрыгнула бровь и у царевича; трепетней забилась родинка на правой щеке государя – и так же, до ужаса отчетливо, затекала в том же месте правая щека Алексея.

Петру стало жутко. Он выпрямился, тряхнул головой, точно отгонял от себя наваждение, и присел к столу.

– Вот что. Не надо свары. Я лучше напишу тебе, что хотел сказать, а ты мне завтра ответишь.

Приняв от Петра исписанную бумажку, Алексей несколько строк пробежал глазами, потом, забывшись, стал читать вслух:

– «…Сие все представя, обращуся паки на первое, о тебе рассуждая: ибо я есмь человек и смерти подлежу, то кому вышеписанное с помощью вышнего насаждение оставлю? Тому, иже уподобился ленивому рабу евангельскому, вкопавшему талант свой в землю, – сиречь все, что Бог дал, бросил? Еще же и сие вспомяну, какова злато нрава и упрямого ты исполнен! Ибо сколь много за сие тебя бранивал, и не токмо бранивал, но и бивал, к тому же столько лет, почитай, не говорю с тобою, но ничто сие не успело, ничто пользы, но все даром, все на сторону, и ничего делать не хочешь, только дома жить и веселиться… Я за благо изобрел сей последний тестамент[96] тебе написать и еще мало подождать, аще нелицемерно обратишься. Ежели же ни, то известен будь, что я весьма тебя наследства лишу, яко уд гангренный, и не мни себе, что один ты у меня сын и что я сие только в устрастку пишу, воистину (Богу угодно) исполню, ибо я за мое отечество и люди живота своего не жалел и не жалею, то како могу тебя, непотребного, пожалеть? Лучше будь чужой добрый, нежели свой непотребный».

По мере чтения Меншиков все больше морщился и темнел. Он ждал совсем не того. «Куда же сие годится? Ему говорят, что противу него восстал сын, а он – малость еще погодим, да ежели, да исправься…»

– Так завтра ответ, – буркнул царь и направился к двери.

Александр Данилович всю обратную дорогу молчал.

– Об чем ты тужишь?

– Горько мне… Горько, что мучаешься из-за царевича.

– Нешто не расправился я с ним только что?

– Может, и расправился, а лазейку оставил…

– И не подумал! То я так, чтоб не охаяли меня люди. А про себя знаю: не будет из него толку. Памятуй – лучше руку себе отсеку, чем ему престол завещаю. Сломает он Русь. Все вспять повернет. Не допущу сего, хоть пусть весь свет анафеме предаст меня. Не допущу погибели царства нашего! И не мни, что Евстигнеевы слова тут причиной. Евстигней только приблизил время расплаты со всеми ворогами моими.

Неподалеку от дворца они увидели бегущих навстречу Марью Даниловну и Арсеньеву.

– Бог сына вам даровал!

У Петра захватило дух. Подобрав одной рукой полы шубы и непрестанно крестясь другой, он побежал и, ворвавшись к жене, немедленно приказал внести ребенка.

– Поздорову ль, Петрушка? – вытянулся он по-военному перед младенцем. – Поздравляю вас, Петр Петрович, с прибытием в любезное наше отечество!

Глава 9

Кубок горя

Узнав о рождении брата, Алексей сам явился к отцу с поздравлением.

Петр не принял его, отослав к роженице. Екатерина была очень ласкова с пасынком; вспомнив о принцессе, всплакнула над «незабвенной Шарлотточкой»; заговорив о новорожденном сыне царевича, почла уместным тоже всплакнуть, а перед расставанием долго, с материнской печалью глядела на невеселого гостя.

– За рубеж надо бы тебе, царевич. Там отдохнешь, здоровье поправишь, развлечешься среди новых людей. Обязательно, крестненький, за рубеж.

Алексей подозрительно наморщил лоб; Екатерина словно угадала то, о чем говорили ему сегодня служивший при царевне Марье Алексеевне Александр Кикин[97] и князь Василий Долгорукий.

Он передал для отца цидулу и суховато простился.

Едва сани Алексея выехали со двора, Петр прибежал к жене.

– Принес?

– Принес.

«Правление толиково народа, – писал царевич, – требует не такого гнилого человека, как я. Хотя бы и брата у меня не было, а ныне, слава богу, брат у меня есть, которому дай Бог здоровья».

– Врет! – скомкал государь бумажку. – Не сам писал. Все врет!

Он отправил сыну новое, полное обидной ругани письмо и пригрозил свернуть шею посланцу, если тот вернется без ответа.

– Чего ему еще надо? – заломил руки царевич. – Отрекся я от наследства… Чего же еще? Неужто правду пророчит князь Долгорукий, что ему голова моя понадобилась?

– К тому клонит, – подтвердил Вяземский. – По всему видать, к тому дело идет.

– Как же быть? Куда кинуться?

– Одна тебе дорога – за рубеж.

– Другого нету путя, лопушок, – вслед за Вяземским сказала и Евфросинья. – И каково заживем там на всей вольной волюшке!