Петр глубоко верил в свои слова. Приказ о всеобщем обучении, как и все, что он затевал, преследовал одну цель: создать как можно скорее достойных начальников из дворян.

– Купчинам положено, – в сотый раз повторял он одно и то же, – торг разумный вести, духовенству – бражничать и неукоснительно внушать народу нашему, что на небеси сидит Бог, а на земле государь. Дворянство же, Александр Данилович, стать иная. Без дворянина не быть и единодержавию. Посему всюду, на всяком месте, должен сидеть в головах дворянин. Ну а какой же дворянин головой может быть, ежели он разным артеям не обучен? Только ты один у меня юродивенький. Ну, да в семье не без урода. Ты и так хорош.

Выпив вина и закусив, Петр вместе с Меншиковым ушел.

Небо было заволочено тучами. Вода в застоявшейся луже покрывалась судорожной рябью, словно и ей было студено, неуютно и одиноко.

– В эдакую-то непогодь да воевать ежели? – остановился Петр перед мокрой двуколкой. – Несладко? А?

– На войне, Петр Алексеевич, всегда жарко, – геройски выпрямился Александр Данилович. – Да и не нам того холоду страшиться. Куда хуже, когда дома сидишь, а сам вроде полками вражескими окружен.

– Пешком пойдем! – крикнул государь и направился к воротам.

Под тяжелыми шагами гнулись и скрипели мостки, из-под досок с шипением взметывались грязные веера стоялой воды.

– Какие вражеские полки?

– Те, что под воеводством царевича Алексея Петровича ходят.

Государь вспылил:

– Чего вы все Алешкой меня пугаете? Какой он мне ворог? Да и чего мне страшиться теперь, когда он сына родил? Объявлю Петра Второго Алексеевича наследником, и вся недолга. Юродивым не стол царский надобен, а келья монашеская… Сам ее добивается.

– Ой ли? – неожиданно дерзко возразил светлейший. – Так ли уж тих Алексей Петрович, что спорить не станет? – И, заметив, как вздрогнул царь, добавил: – А по чьему велению нынче Евстигней в Суздаль собрался? Не по указу ли Алексея Петровича?

– Врешь! Клевету возводишь! Сам хочу услыхать сие из уст Евстигнея… Без него и на глаза не смей мне казаться! Не может быть, чтоб вороги мои, его окружившие, отважились на эдакое дело – подбить его! Духу не хватит у них…

Меншиков со всех ног понесся разыскивать протодиакона.

– Выбирай! – стаскивая Евстигнея с постели, отрезал он. – Либо одним махом оглоушь государя байкою, коей я тебя сейчас научу, либо нынче же собирайся на вечное жительство в холодные земли.

Выслушав «байку», протодиакон не на шутку перетрусил.

– Боюсь, светлейший, потому ежели царь… не того… кривду учует вдруг… Оба мы тогда, князь мой благоверный, восплачем.

– Выходит, и так и эдак пропал ты – что один, что со мной. А посему думай скорее.

– И думать тут нечего. Иду… того… в Москву-реку.

Пальцы Меншикова вцепились в горло протодиакона.

– Нет, нет! – завопил тот. – Я шуткою! Ей-богу, пойду…

Петр сидел у Екатерины, когда ему доложили о приходе фельдмаршала и Евстигнея.

Протодиакон в первый раз в жизни встретился лицом к лицу с государем. Это ошеломило его. В голове все смешалось. Вся меншиковская наука пошла прахом. Он бросился на колени и приник губами к забрызганному грязью сапогу царя.

Царь не любил повергающихся перед ним в прах.

– Нализался грязи, отец, и вставай!

Ободренный шуткой, Евстигней набрался духу и встал.

– Протодиакон, а страшишься меня…

– Не страхом ненависти страшусь, но, яко перед лицем Всевышнего, благоговею перед помазанником Его.

– Теперь воистину вижу священнослужителя. Льстив и елеен. Ну да ладно уж. Садись и выкладывай.

Перекрестившись на образа, Евстигней послушно присел.

– Везу, преславный, земной поклон инокине Елене от новорожденного внука, Петра Алексеевича. И того… от царевича Алексея Петровича глагол: «Мужайся-де, мати. Благовестительствуют ми силы небесные поднять глас свой к народу православному. Настало-де время восстать против онемечившегося родителя. Молись-де, мати, чтобы… того… скоро узрел я тебя в царских одеждах…»

Царь не дослушал – схватив шапку и безуспешно стремясь просунуть руки в рукава шубы, ринулся на улицу.

Глава 8

Отец и сын

Алексей стоял у порога жениной опочивальни и слушал. Изредка он улавливал отрывки слов, и тогда лицо его на мгновение оживлялось и в задумчивом взгляде вспыхивало что-то похожее на надежду.

Ему мучительно хотелось войти к Шарлотте, утешить ее, приласкать. Но он не трогался с места. Одна мысль о том, что здесь рядом, за дверью, лежит умирающая, была для него непереносима. Алексей ничего так не боялся, как смерти. В его мозгу не укладывалось сознание неизбежности кончины. Это было выше его понимания.