Глава седьмая

Тоска продолжается. Рефлексии

У Тифы в ноябре тоже наступило затишье. Она притихла. И это была не только мамина заслуга, но и моя. Я понял, как важно включать вовремя игнор, а не становиться в позу. Если честно, на Тиф у меня сил вообще не осталось. Вид в школе у меня был уставший и молчаливо-агрессивный. Я специально загонял себя в секции, мало спал, мало ел. Я лежал ночью в полузабытьи и рассуждал, насколько скоро Серый начнёт мстить, я пытался догадаться, как он это попытается сделать. Дэн, как дворовый цепной пёс, с угрозой смотрел на меня, но не приближался, даже толчков и задеваний плечом в коридорах не стало. Катюшу Дэн тоже перестал замечать. Мне стало казаться, что Дэн действует по чьей-то указке. Я сказал о своём предположении Катюше, она на меня посмотрела испуганно, как-то затравленно, странно. Всё вокруг было странно. Ещё по ночам я начал грезить наяву какими-то странными пространствами. Там были все — Эрна, пятнистый, Ника, Гришаня… Ещё какие-то челы, я их не знал. Короче, грузился по полной, и тоска не проходила, а, наоброт, нарастала. Тиф внимательно иногда на меня смотрела. По-моему, она тоже озадачилась моей отрешённостью, да и видок у меня был растерзанный и растерянный, я перестал стричься, забросил носить пиджак, мне стало всё всё равно. Нервы мои после увиденного на площадке были на пределе. Если бы ещё Тифа подлила масло в огонь, если бы она до меня опять дободалась, я бы её убил, придушил бы эту воблу сушёную прямо на уроке. И она чувствовала это моё состояние. Тем более, что остальные мои одноклассники освоились, начинали уже передразнивать её, прикалываться, повторять её слова. Она это слышала, она об этом знала, переключалось на них, нашла себе другие жертвы и других козлов отпущения.

Один раз я слышал, как она сказала кому-то в телефон: «Почти дошёл до кондиции». Интересно, с кем она разговаривала и о чём? Она ужасно перепугалась, когда у неё на уроке завибрировал телефон. Обычно такого не случалось. Вообще телефон у неё был всегда «вне доступа» — Катюшины родители однажды два дня подряд пробовали ей дозвониться. Мы видели её разговаривающей по телефону, но отвечала она на звонок да ещё на уроке, где берегла каждую секунду, впервые, да ещё вышла из класса. Но я не дурак. Я тут же рванул к дверям, осторожно выглянул, развесил уши — Тиф удалялась от кабинета, не оборачиваясь, и я успел разобрать только эти слова, но и этой фразы было вполне достаточно. Я стал пребывать в полной уверенности, что она говорила обо мне. А что? Я и впрямь дошёл до кондиции. Я жил в ожидании чего-то. А чего и сам не знал. Иногда мне мерещились кошмары: Серый Иваныч и Дэн (а Дэн, я уверен, всё докладывал обо мне Серому) сторожат меня, выскакивают из тёмного угла и убивают…

На моё состояние влияло и то, что я каждый день общался с Босханом. Физрук был как-то причастен ко всему, к этим пропаданиям на хоккейной коробке. И однажды, промучившись и почти не сомкнув глаз несколько ночей к ряду, я понял, что все мы: архитектор Радий Рауфович, Эрна-Марина, я и папа, Гришаня, его девушка Ника (я не верил тому, что она умерла и она его сестра, это гон), физрук Босхан Канурович, пятнистый и продавец из магазина электроники, и даже Тифа — звенья одной цепи.

Я понял это после того, как неделю после школы заходил в гипермаркет электроники, вместе с Катюшей, и ни разу не встретил этого продавца. Раньше я видел его постоянно. Не часто, но я любил захаживать и рассматривать телефоны, ноутбуки, планшеты и т. д. Этот продавец всегда был подтянут, напряжён, видно, что хорошо справлялся с работой. Я спросил о нём — сказали, что давным-давно уволился, стал много болеть. Всю неделю я думал и меня осенило. Надо искать пятнистого! Надо его обязательно найти. Я начал нервничать, как только вытащил у него бумажник, то есть, я дотронулся до него и меня пронзило то чувство, которое теперь переросло в эту смертную тоску. Но где? Где его искать? На прудах. Но на прудах его не было. Бродить по магазинам, искать по городу? Но у меня нет времени. Надо кого-то просить, какого-нибудь бомжа. Пятнистый со своим нетелом не давал покоя, в первую очередь он. Во вторую очередь, не давало мне покоя, что на хоккейной коробке кто-то исчезает. Гришаню я видел в школе, мы здоровались, болтали чуть-чуть, как ни в чём не бывало. Он явно вёл себя так, будто я что-то знаю и всё понимаю. Так же, впрочем, как и Босхан. А я ничего не знал. Не врубон, как говорит папа. Не врубался я. И потом — этиплывуны. Архитектор твердил всю мою сознательную жизнь — плывуны, физрук говорит — плывуны. Из-за плывунов же рухнуло здание. Плывуны были много лет и за оградой, сейчас из них сделали место отдыха, два пруда…