Читаем Крылья империи полностью

— Ты ничего не знаешь про очистку. Ты ничего не знаешь про мировые войны. Которые начинают такие вот ослиные упрямцы, вроде тебя. Поэтому ты и жив еще, — прошипел он, поднося оружную лапу к носу гетмана. — А немцы — умный народ. Я сужу по Фридриху. Он понимает — не всегда можно взять все, что хочешь. И очень часто приходится, ввязываясь в операцию, платить неизвестную цену. Сейчас Галиция — это цена за Подолию и Волынь. Да, Украина остается разделенной. Где-то станет лучше, где-то — хуже. Пока выигрываем мы больше, чем теряем. Но! Турки уже шевелятся. Прикажешь вести войну на два фронта? По-твоему, будет хорошо, если, цепляясь за Галицию, мы потеряем всю Украину? Не исключаю, что и Киев… Такова препаршивая работа государственного мужа — при надобности, уступать интересы части народа ради другой его части. Важно только не путать шкурное и державное.

Баглира себя немного отпустил, выдавил даже кислую улыбку:

— Вот так, гетман. Но я и сам виноват: думал, ты уже понимаешь, что правитель — не человек. А воплощенный дух нации. Божество. И если он позволяет себе оставаться человеком в государственной жизни — он божество негодное. И подлежит уничтожению. А посол, как голос его, человек наполовину. Так что мне легче. Я иногда могу сказать что-нибудь неофициально, как свое мнение. А у царей и гетманов своего мнения нет. А есть мнение России, Украины или все той же Австрии. «Государство — это я!» Это ведь не глупая гордость. Это заявление великого государя. Вот только, прежде чем что-то сделать всей силой державы, надо себе напомнить, что ты — не человечек имярек, Людовик там де Бурбон или Василий Яковлевич Мирович, но — и государство. И поступить соответственно. Петр это, кстати, теперь понимает. А Иван представляет не государство, а православную веру. И он тоже смирится, потому что мы вытащим из-под ярма больше епархий, чем отдадим обратно под гнет. А поэтому русские войска будут только стоять кордоном.

— И пусть! — горячо заговорил Мирович. — Прикройте нам фланги, а уж мы погуляем…

— И втравите нас в те же самые неприятности, — Баглир гадко улыбался, видели бы в Петербурге этот кривой оскал, подергивающиеся от брезгливой горечи кончики губ, — если мы хоть немного будем держать вашу сторону. Впрочем, это необязательно. Если вдруг гетману ударит в голову воевать за Галич или в другой форме возглашать вильну Украину вне власти царя московского — русские уйдут в Литву. Или, — Баглир замялся, но закончил шепотом, — договорятся с Австрией о совместных действиях. И последнее куда более вероятно. Потому что тогда мы спасем хоть что-то.

Мирович уронил голову на руки.

Потом достал из-за пояса гетманскую булаву.

— Пошли, — сказал быстро, словно боясь передумать.

Выйдя из шатра, велел будить лагерь — собирать большой круг.

— Народовластие, — зло сказал Баглир, — есть прикрытие слабого правителя. Оно разлагает нацию. Как всякая власть кого угодно.

Мирович пожал плечами.

Сначала сбежались самые беспокойные. Потом подтянулись люди посолиднее, затем степенно явилось от ближних шатров старшинство. Их неохотно пропустили поближе к гетману. Ночное вече в свете факелов выглядело устрашающе. Как сходка чертей в преисподней.

— Вот, — сказал Баглир, — перед вами тот самый русский князь, через которого цари обещали вам помощь. И который теперь не может предложить больше ничего. Ничего для войны. По расчету скорости движения наших отрядов, граница Российской и Австрийской империй пройдет по линии Каменец-Подольский — Луцк. На освобожденных землях будут действовать законы империи. Все желающие будут внесены в реестры вновь формируемых Бужского и Запорожского казачьих войск.

Мирович с ужасом увидел — большинство довольно. Та же старшина уже видела спокойную, сытую жизнь в почете и продумывала, как поднять хозяйство, использовав положенное от царей немалое жалование. А Украина — что ж, тот же Богдан Хмельницкий сделал меньше. Львов же подождет еще лет сто…

Заволновались только набранные по местным городкам и селам пополнения.

— Так что, нас опять под пана, жида и ксендза? — возмутились они.

— Уходите с нами. Земля в Подолии есть. Жирная землица, — сообщил им запорожский полковник. — Да и паны убегли. Какие еще решатся вернуться! Даже и при москальских законах!

Он смачно захохотал, на лице заплясали багровые отблески. Старшина подхватила хохот — а там и все исконное казачество. Заулыбались и иные из «косинеров». У других, напротив, лица почернели от обиды. С невеселым торжеством смотрел Тембенчинский.

— Так что думаем, братья? — спросил Мирович.

— А что тут думать? Победа! — У этого уже три воза барахла отправлено на родной хутор.

— Мир! Надо принять мир. А то снова просадим волю, как под Берестечком! — А этот из-под Пилявиц. Свой дом освободил. И боится неудачи.

— Добро погуляли. А мало, так потом добавим. — Полковник с Дона. Слуга царю. И преданно вылупился на Тембенчинского.

— Крымчаки и турки опаснее. — Запорожец. Для него это так.

— А как же мы? — спрашивали те, кто жил западнее Луцка.

— А никак, — отвечали им, кто жил восточнее.

— Гетман же нам обещал…