Читаем Крылья империи полностью

Три дня спустя, опустошив арсенал, московское ополчение двинулось на Санкт-Петербург.

Эскадра была готова к выходу в Кронштадт — но стоял штиль. Император поочередно бросался грызть локти и миловаться с фавориткой. Делать ему было решительно нечего — всю работу взвалил на себя Румянцев. Князь Тембенчинский, снова напяливший маску, шастал по городу и упражнялся в разговорном немецком — да еще выполнял мелкие поручения генерал-аншефа. Гудович состоял при Румянцеве для связи и поминутно бегал от него к Петру и обратно.

От нечего делать Мельгунов шатался по городу, не брезгуя самыми темными и грязными кварталами. Искал на буйную голову приключений. Или экспонатов в Кунсткамеру. Подобно породистому коту, которого, имеющего теплый дом, полную миску молока и добрых хозяев, тянет покопаться в мусорном ведре, Мельгунова тянуло на разнообразные похождения. Обычно все заканчивалось оригинальным подарком императору на именины или украденным кошельком. Как ни осмотрителен был Алексей Петрович, иногда случалось и такое. Но он никак не терял надежды откопать среди городских трущоб что-нибудь необычайно ценное и полезное.

Надев сюртук победнее и повязав шейный платок попроще, а главное — напялив длинные, по щиколотку, не приличествующие благородному сословию штаны, особенного ажиотажа среди немецкого простонародья он не вызвал. А парики с косицами в Кёнигсберге носили даже нищие.

Зазывала предлагал всем взглянуть на иноземную тварюшку, не птицу и не зверушку. Мельгунов бросил ему монетку, зашел в дом. Пахнуло сыростью и убожеством. В полутемном помещении, на середине, стояла деревянная клетка. В ней лежало нечто, напоминающее выпотрошенную подушку. Стоял запах трупной сладости.

Хозяин, к удивлению Мельгунова, одетый бедно, но достойно и чисто, поспешно стукнул по куче перьев длинной палкой. Куча с жалким всхлипом пошевелилась, стало ясно, что это — живое существо, только очень грязное и замученное. Хозяин что-то лопотал по-немецки — на такой скорости Мельгунов не разбирал. Похоже, пытался объяснить нетоварный вид экспоната. Мол, кусается, когтями дерется. Жрет много.

Возможно, когда-то это было и так. Под градом ударов существо приподнялось, пошатываясь, на лапы, голые, кожаные, с манжетами из слипшихся серых перьев. Укоризненно мяукнуло, подняло голову. Мельгунов увидел удивительно ясные для такого замордованного создания глаза, полные боли, укоризны — и вызова. Из мягких пальцев выскочили когти. Цепляясь ими за прутья решетки, существо встало на задние лапы и попыталось выпрямиться в полный рост. Но ему мешал низкий потолок.

Оно шаталось, но продолжало стоять в неудобной скрюченной позе.

Хозяин что-то объяснял. Снова пырнул палкой между прутьев — существо зашаталось и — забило крыльями. Крыльям не хватало места, перья ломались, пачкались, путались с грязью подстилки.

Мельгунов достал из кошелька серебряный рубль. Показал на существо. Хозяин осклабился, стал бойко возражать. Махал руками, делано возмущался. Мельгунов достал второй. Хозяин затараторил бойче. Мельгунов попытался подойти к клетке — тот загородил дорогу.

— Черт с тобой, — сказал Мельгунов по-русски и пошел к выходу.

Хозяин побежал следом, едва не хватая за полы сюртука.

Алексей Петрович развернулся, бросил три рубля на пол. Шагнул к клетке, сломал засов. Зверушка вывалилась ему на руки, оказавшись удивительно легкой — всего около пуда.

— Выживешь — подарю Тембенчинскому, — сказал он ей. — Похожа ты на него, как на меня — бабуин. Но как я с тобой по улицам пойду? Вдруг съешь кого-нибудь с голодухи?

Она даже не шелохнулась. Только дышала — еле-еле.

Взвалил на плечо и пошел. Кому какое дело, если добротно одетый бедняк пронесет по городу старую перину?

Совсем другое дело, если этот бедняк начнет ломаться в дом к великому ученому. К Эйлеру. Впрочем, шпага и громкие заявления, что ты — генерал инкогнито, могут помочь. И то, что сам Эйлер видел тебя в свите русского императора.

— Лейтенант, — сообразно чину, который математик имел в русском флоте, обратился к нему Мельгунов, — взгляните на это существо и скажите мне, что вы о нем думаете.

Эйлер удивился:

— Но я же не биолог. Это вам к Линнею надо.

— Из всех ученых я признаю лишь Ломоносова и вас. К тому же мне не надо его классифицировать. А просто посмотреть, что можно сделать, чтобы не сдохло. До Стокгольма же далеко.

Эйлер был польщен. Как любой немец, он очень ценил военные звания, и ему понравилось, что генерал из окружения царя его сперва поименовал как флотского лейтенанта, а затем и как великого ученого заодно с Ломоносовым, которого Эйлер очень уважал. Да и просто — гениальный математик не умел толком отказывать.

— Ладно. Посмотрим на вашу добычу.

Очень скоро его единственный живой глаз загорелся искренним интересом. Бессознательную звере-птицу он разложил поудобнее, ощупал.