Читаем Крылья империи полностью

— Я могу продиктовать, — предложила графиня Воронцова. — От Пети иногда такое услышишь, профессором лингвистики стать можно. Это еще ничего, сейчас он всего на двух языках говорит. А вот когда по-немецки, по-русски, по-французски и по-шведски одновременно, тогда его действительно понять нелегко. Хорошо хоть шведский уже подзабыл. А вы действительно инородец?

— Да. С родины меня выслали — сюда.

Елизавета Романовна засмеялась — тихонько, но заливисто. Заслушаешься.

— Извините, князь. Я подумала — отсюда, — взмах веером, — ссылают в Сибирь. А из Сибири, — взмах в другую сторону, — к нам? Смешно.

— И правда смешно, — согласился с ней незаметно подошедший Петр. — Я должен вас поблагодарить за то, что вы оказались рядом во время сегодняшней неприятности. Как ваша рука?

— Хорошо. После ручек графини она даже болеть стесняется — настолько мастерски выполнена перевязка.

— Князь, я слышал, что ваша маска не скрывает уродств. Зачем же вы ее носите?

— Ваше величество, мой вид настолько необычен для здешних людей, что я не желаю их смущать.

— Вздор. Черные люди — где солнце сожгло, желтые — где ветер высушил. Почему бы там, где холодно, не быть людям в перьях или шерсти? Арапы у нас тоже некогда были в диковинку. Ганнибала видел? Не карфагенского, а нашего, Абрама Петровича? Или хоть Ивана Абрамовича, этот уже полурусский, так посветлее. Фрегатом преотлично командует. А ты кирасирский ротмистр, а собственной рожи стесняешься.

Баглира такие слова задели. И он медленно стянул с головы тяжелую черную маску, ставшую привычной, как собственный череп. И предстал в своем истинном облике: белоснежное оперение широкого лица, большие круглые глаза, черный хохолок на затылке, длинные охряные перья на голове.

И ничего не произошло. Бирон не прервал роспись под отречением на половине, придворные дамы не попадали в обмороки. Только зашушукались быстрей и громче. Император Петр Федорович смотрел одобряюще, а графиня Воронцова потрепала его по щеке и заметила:

— А князь очень застенчив. Такой симпатичный, а прятался. Пойдемте танцевать!

— Я не умею, — заартачился было Баглир.

— Это просто, — хмыкнул Петр. — Не то что маршировка — ногодрыжество. Лиза тебя быстро научит.

Танец был медленный — изящное хождение под музыку, и Баглир приноровился. При перемене партнеров все дамы украдкой выдергивали у него перо-другое — чтобы похвастаться знакомством. Баглиру было все равно — предстояла линька, перья едва держались. И только сестра Елизаветы Романовны Екатерина, недавно вышедшая за блестящего гвардейского офицера князя Дашкова, вместо того чтобы добыть трофей самой, честно попросила перо у Баглира. Он подарил ей лучшее — золотистое, полуметровой длины.

После чего спасся и подпер собою стену.

Обращение Петра «кирасирский ротмистр» оказалось не принятой в русской армии вежливостью, когда уменьшительные приставки вроде секунд-, прим-, штабс- и под- отбрасывались, а производством в следующий чин. А заодно его украсили орденом. Баглир был возмущен, получив шейный крест с «цыпленком» — государственным двуглавым мутантом — вместо Святого Андрея. Ему объяснили, что такой крест положен всем иноверцам. Баглир иноверцем быть не захотел.

А назавтра, его, скачущего в эскорте царской кареты, подманил к окошечку обкусанный императорский палец. Петр осведомился, вправду ли Баглир собрался креститься. А если вправду, то почему не пригласит его и графиню Воронцову в качестве крестных отца и матери?

Когда его — уже не Баглира ап Аменго, а Михаила Петровича Тембенчинского крестили вторично — не святой водой, а пивом, его в сторонку оттащил Миних.

— Поехали, — сказал.

На застоявшихся конях пролетели заставы. И когда мимо прокатилась коляска с Бироном, Миних отвесил старому недругу ироничный поклон.

— Ты сейчас в случае, — сказал фельдмаршал, — а значит, в опасности. Если случай затянется, тебя постараются удалить. Возможно, также подло, как мы — Бирона. Запомни, Михаил Петрович, главное — вдруг не будет старика посоветовать. Блюди Россию, свою честь и присягу — именно в этом порядке, — а на остальное плюй. Ясно?

Баглир пытался следовать этой рекомендации. Лучше всего получалось — плевать. На Россию никто особенно не покушался. С честью и присягой получалось хуже. Нет, воровать Баглир пока не научился. И «пускать на ум» казенные средства — тоже. Хотя полковые казначей и квартирмейстер не оставляли надежд, а пока использовали его открывшееся лицо для запугивания поставщиков. По словам Фермойлена, один зубастый офицер увеличил полковые доходы в полтора раза, а попытки подсунуть гнилое сукно и негодный фураж вовсе прекратились. И мыши не поели фолиантов с отчетами. Нет, с Баглиром произошло приключение иного рода.