Читаем Крылья империи полностью

Два часа спустя гардемарин Трубецкой возвращался от окна. Не то, что вы подумали. Просто — хотел окончить корпус с отличием, а в астрономии плавал по сию пору. Вот и решил провериться, созвездия пораспознать. В этом желании был отчасти повинен и хмель, но свежий воздух выбил из гардемаринской головы его излишки. На небе были редкие облачка, некоторые звезды видны, но Трубецкой не определил ни одной и впал в обычное для себя сумрачное настроение. Шел себе вдоль стеночки — насчет выбития хмеля мы упоминали только голову, она у него была ясна, но занята вопросами бытия, ноги же управлялись не вполне. Тушил по дороги свечи в напыщенных золоченых бра, открывая путь серым теням попробовавшими матросской работы пальцами. Решил немного отдохнуть. И, разумеется, бухнулся в кресло.

Если бы фельдмаршал, светлейший князь, царский крестник Михаил Петрович Тембенчинский не свернулся во сне по-собачьи калачиком — тут бы ему и славу пели, и салют давали, и два императора за единорожным лафетом бы шли. А так поджарый зад гардемарина с маху попал точно в дырку от бублика.

Баглир потом рассказывал, что сравнить это можно было разве с сердечным приступом. Мол, воздух из тебя вышибло, новый набрать некуда, на помощь позвать нечем, кругом темно и тяжко, в голове удивленная обреченность. Хорошо, догадался когти выпустить.

Трубецкой даже завопить забыл от неожиданности. Ноги же выпрямил, изогнулся дугой, не удержал равновесия и сполз на пол.

— Пся крев! И с коих это пор гардемарины на фельдмаршалах сидят? — спросил его Баглир, к которому вмиг вернулась привычная ирония. — Правда, князья на князьях. Дмитрий Сергеевич Трубецкой, если не ошибаюсь?

— У-у-у, — гардемарин еще не успел переключить связки с тихого подвывания на нормальную речь.

— А, ясно. Тут довольно темно, кресло черное, я тоже. Решили поспать? Устраивайтесь. Поскольку у меня теперь ни в глазу.

— У меня тоже, — сообщил Трубецкой, потирая седалище. И поспешно добавил: — Господин фельдмаршал.

Цветистые титулы превосходительств и благородий были списаны в утиль уже давно, и не без участия Тембенчинского. Гардемарин это знал. Да и ниже княжеского достоинства было уничижаться в восточном славословии перед каждым разобиженным начальником. Пусть и справедливо разобиженным.

— Так вам и поделом, — подвел итог Баглир. — Что делать-то будем? Вернемся к общей пьянке? Что-то я не хочу лицом в салат.

Трубецкой согласился, что это как-то недостойно, несмотря на определенную эстетику процесса. Потом задал пустяковый вопрос о Дарданелльской операции и полчаса развлекал Баглира легким трепом. После этого вдруг посерьезнел.

— У меня есть вопрос, — сказал он, — с которым я просто опасаюсь идти к корпусному священнику. А вы ведь глава ложи, тоже лицо духовное?

— В некоторой степени да, — согласился с ним Баглир. — Хотя исповедей не принимаю.

— Это не исповедь, это именно вопрос. Насколько вероятно то, что Бог умер?

Баглир оторопел. В голове закрутились арифметические колеса. Это провокация? Иоанн его прощупывает? Ответил он раньше, чем додумал:

— Ноль. Доказательство логическое, смотри определение Бога.

— А что, если его просто никогда и не было?

— А отчего такие вопросы?

Лавина рассуждений о несовершенстве мира. В частности, измена любимой. С однокурсником. И просьба избавить от глупых рассуждений об испытании.

— Это не испытание, — сообщил Баглир, — а предназначение. А ответ на ваш вопрос — пятьдесят процентов. Неопределенность. Иначе это не было бы вопросом веры, а было бы просто знанием. Или хотя бы обоснованной надеждой. Тоже, кстати из определения. Бог есть существо бесконечное, в том числе и бесконечно непостижимое.

— Тогда почему в людей сызмала вколачивают, что он есть?

— Это, может, и нехорошо. Но другого выхода просто нет. Если Его нет, все напрасно. Если Он есть — то не все, еще как не все.

— Я не прослеживаю вашу мысль.