Читаем Крылья империи полностью

Из Плимута русская эскадра ушла, неся на себе весьма смятенного командующего операцией. Днем князь Тембенчинский держался вроде носовой фигуры — неподвижным и отмалчивающимся. Картинно облокотившись рукой о фальшборт, он вперивал взгляд в бесконечность и стоял с остекленевшими кукольными глазами, прозирая неведомое. Только что дышал. На обращение отзывался мгновенно, вел разговор живо, но, исчерпав предложенную тему, снова деревенел.

На третий день его растормошил адмирал Грейг:

— Михаил Петрович, с вами случилось что-то?

— Никоим образом.

— Значит, не с вами.

— Не со мною, разумеется, могло случиться многое.

— Тем не менее это не должно отображаться на боеспособности вверенных вам государем сил. Даже если у вас есть повод впадать в мировую скорбь. Те ночные песни, в которых я подозреваю вас, очень печальны. Слышна в них какая-то демоническая грусть. Обреченная, безнадежная, отчаянная. Команды начинают поминать разнообразную морскую нечисть, включая русалок и прочих существ, которых не бывает. Те, кто должен спать, — не спит, кто стоит вахту — наблюдает видения.

— Почему вы подумали на меня? Я, собственно, не отнекиваюсь.

— На топ грот-мачты может залезть кто угодно, да. Но язык абсолютно незнакомый. Я не полиглот, но чужую речь и чужие песни слыхивал. Ничего похожего. То есть мотивы как раз схожи с русскими…

Баглир кивнул.

— В конце концов, уставом время для пения предусмотрено, — продолжил Самуил Карлович, — и грота-стень-эзельгофт, если вам петь нравится именно с него, тоже всегда в вашем распоряжении. Кстати, как вы туда забираетесь-то? На палубе вас по ночам ни разу не видели.

Хоровое пение на русских судах было элементом обязательным. Таким же, как снятие шапки при входе на шканцы, которые Грейг на английский манер именовал квартердеком. На шканцах висела икона Николы Угодника, покровителя моряков, со шканцев кораблем командовали и управляли. По сравнению с кавалеристами моряки поражали степенством, приветствуя же старшего по званию — не козыряли лихо, а чинно поднимали высокие черные шляпы без полей, отчего палуба начинала казаться петербуржским бульваром, а офицерские обходы — светским променадом.

Под пение судовым распорядком полагалось полтора часа перед спуском флага. При стоянке в иноземных портах к вечеру вокруг русского военного корабля непременно собирались зеваки, ожидая концерта. Это было редким развлечением, дальше устья Шельды русские военные корабли почти не ходили. А тут целая эскадра. Сводный хор в сорок тысяч глоток.

И еще этот хор получил наконец толкового солиста. Окончательно это прояснилось после стоянки для пополнения запасов в Бордо. Князь Тембенчинский к началу очередного концерта вышел на шканцы, взял под локоть кирасирский шлем — и вдруг его мундир исчез под слоем белых, желтых и черных перьев.

— Теперь, пожалуй, уже все равно, господа, — сообщил он стоящим рядом офицерам. — Если перьями моих соотечественников преспокойно торгуют в модных лавках, вряд ли секрет сохранится надолго.

Начал песню Баглир низким, колеблющимся голосом. А потом стал понемногу расправлять крылья. Песня становилась все громче, голос — все выше. И это была не непонятная птичья трель. На сумрачную мелодию ложились русские слова, полные скорби и вызова.

Перевод был Мировича. Сам Баглир, как ни старался, не мог сохранить в переводе старых тимматских песен их тревожную душу. Василий же, отметив правильный размер, менял слово, другое — и они снова заставляли сердце громыхать набатом, а голову застилал яростный туман. Баглир этого не замечал, но, когда он пел, офицеры сжимали рукояти кортиков. А матросы просто стискивали до побеления кулаки. А у иных французов на берегу щелкали модные шпаги-трости — и вместо мирной кучки обывателей получалась толпа разъяренных мятежников.

Потом пели обычные вечерние песни — и «Фрегат Минин», и «Дубинушку». Но и им сообщилась какая-то новая сила, и звучали они особенно раскатно и грозно.

— Я, можно сказать, складной, — объяснял Баглир. — С расправленными крыльями у меня легкие больше в три раза. Поэтому петь мне удобнее именно так.

Лиссабон, Картахена…

Алжирские пираты совершили налет на эскадру, где не ждали: перед самым Марселем. На ущербе яркой средиземноморской ночи, пересыпанной непривычными русскому глазу тропическими звездами, с правого борта к пинку «Соломбала» вдруг подошла выскользнувшая из угольной тьмы под яркий свет заходящей луны галера. Паруса ее светились призрачным светом звезд, надувались полупрозрачными треугольными пузырями, весла вздымали тягучие брызги. Если бы плотное дождевое облачко, до поры обеспечивавшее ее невидимость, не отнесло в сторону, ее бы вообще не заметили.