Читаем Крылья империи полностью

Свалить Даламбера помогла его собственная заносчивость. Захотелось французу сыграть в русскую придворную игру. Сыграть на великом князе Павле, как на инструменте, настроив его по своим желаниям. И начал он нашептывать ему — не против отца. А просто — какая у него была мать. Как много могла сделать для России. А ее так вот — прикладами обратно в горящий дворец. О, разумеется, отец ничего не знал… Зато вот изверг князь Тембенчинский, он все мог. А Лизка Воронцова, она крутит Петром как хочет. Того и гляди, ему, цесаревичу, за обедом что-нибудь подсыплет. Чтобы престол своим щенкам отдать. И вспоминал, что Виа Тембенчинская — чудовище и отчего-то польского красно-белого окраса.

Вот только отчего это Елизавета Романовна наотрез отказалась становиться императрицей, не разъяснил. И отчего некоронованная, но вполне законная жена императора плодила светлейших князей Воронцовых, а не великих князей. Павел же помнил, как отец на ветристой палубе только что подаренной сыну яхты разъяснил ему этот парадокс. Мол, Елизавета — человек очень хороший. Но человек же! И она не хочет, чтобы у нее или у ее детей когда-либо могло возникнуть искушение. Искушение царской властью. И попробовал представить себе ее жертву. С тех пор Павел, до того княгине Воронцовой не кланявшийся, стал вдруг вежлив. Поначалу даже преувеличенно.

Главной же ошибкой Даламбера было поношение четы Тембенчинских. Не знал он, что цесаревич помнит визг пуль июльской ночью и тяжелые хлопки крыльев, спокойные и размеренные, несмотря на срывающиеся с перьев в белесую полутьму тяжелые теплые капли. И не ведал, что князь изредка пробирался к великому князю в Зимний и катал мальчишку на своей спине над ночной Невой, пока тот не стал слишком уж тяжелым. И обещал сквозь частое пыхающее дыхание, ссадив на землю в последний раз, — и десятка лет не пройдет, как Павел снова взлетит. И тот теперь летает во снах и считает дни, и насчитал уже девять сотен. А Виа — и особенно ее дети, похожие на выводок норок, только яркоперые и добрые, и вовсе сказочные существа.

Да и неполитические мысли наставника тоже не укладывались у наследника престола промеж ушей. Куда там шагистика, что там мерный посвист прусской флейты для мальчишки, который хоть раз видел летящую лавой в атаку карабинерную дивизию, звенящую горнами или медленно разворачивающуюся под польский марш-танец.

Детская логика такова: если взрослый врет хоть в чем-то — значит, врет во всем. Павел поступил просто — натянул с утра морской мундир, сказал, что едет в порт, прокатиться на яхте. Наставник сразу отстал — его от морских прогулок укачивало. А цесаревич пришвартовался к Дому-на-Фонтанке с морского фасада, приподнял голландскую шляпу с ответ на салют караульных, зашел в кабинет Виа и сделал доклад по форме, как настоящий морской офицер.

А потом подписал протоколы.

— Одного вашего показания, хохэкселенц, — сказала ему Виа, — недостаточно для того, чтобы подготовить доклад вашему отцу. Но, безусловно, достаточно для организации прослушивания. Так что придется вам потерпеть этого сухаря еще неделю. Чаю не желаете?

— Как всякий русский моряк, предпочитаю сбитень.

Спустя неделю Виа — белый китель, золотой погон на правом плече, черный жемчуг внимательных глаз чуть навыкате — сидела за обеденным столом напротив обоих императоров.

— Сама выгнала француза — сама и расхлебывай, голубушка, — заявил Петр. — Выписывать иноземцев больше не будем. Воспитывать цесаревича будешь ты!

А тут державинская басня. О том, как лев, царь зверей, отдал наследника-львенка в науку царю птиц — орлу. А тот, выучившись, начал учить зверей вить гнезда.

— Не имел я тебя в виду, матушка, — каялся поэт. — Я бы тогда «орлица» написал.

— И так узнаваемо. И все равно примут на мой счет. Но это и ладно. У нас, спасибо Господу, страна пока свободная. И заговорщиков у нас нет.

— А зачем я тогда тут? И зачем тогда здесь и вы, ваше превосходительство?

— А затем же. Чтобы если какие покушения на свободу и какие заговоры — то чтобы их сразу же и не было. А вы, Гаврила Романович, мне нужны. Мне поручили пятилетнюю программу ликвидации безграмотности. Учить же людей по священным текстам и старым грамматикам неудобно. Надо писать новые учебники. Причем не только азбуку и грамматику — а и основы биологии, агрономии, физики и обязательно историю. И не древнюю или европейскую, а нашу, русскую. Чтобы народно и складно. Что написать, по содержанию, из Академии пришлют. Но надо это все облечь в понятную народу форму. Стих у вас легкий, слог складный, язык простой. Возьмитесь, а? Гонорар обещаю, тираж будет больше, чем у Библии в Европе.

— Я офицер, — заметил Державин, — служу.

— И будете. Переведу в Анот чин в чин, оклад дам — построчный.

— Сколько?

У него была хватка настоящего литератора.