В номере от 23 февраля 1958 года, посвящённом, как полагается, Дню Советской армии, глядит на меня со страницы лицо… лётчика Иванова, только в гражданском костюме. Большая интересная заметка под заголовком «Патриоты». Читаю: «В апрельский день 1945 года вместе с десятком заключённых он перерезал проволоку и бежал на волю. Узник Дахау вернулся на Родину… Сейчас он инженер 1-го Красноярского монтажного управления».

И под портретом фамилия и имя — Вячеслав Валентей.[217]

Кидаюсь к Большой советской энциклопедии. Под статьёй «Авиация» — ссылка на книгу И. Валентея о советском воздушном флоте. Книга вышла в 1926 году. Вспоминаю: «отец и дядя — авиаторы, пионеры русской авиации». Сомнений нет!..

Со старым номером газеты в руке врываюсь в редакцию. Рассказываю сбивчиво. Дескать, отыскался некий след Тарасов…[218] Хотите? Я готов хоть завтра лететь в Красноярск. Заказывать билет?

Редактор кивнул утвердительно.

5

И опять берег Енисея. 4 мая 1960 года. Ещё плывут тяжёлые льдины метровой толщины, на берегу этих льдин нагорожена целая баррикада! Первый рейс совершает «Александр Пушкин», известный всему Красноярску неутомимый перевозчик! Нелёгкая жизнь у красноярского «Пушкина» — с рассвета и до ночных звёзд таскает он через широченный Енисей тысячи и тысячи горожан, множество грузов и… десятки тонн собственного угля!

Мы стоим с Вячеславом Александровичем на борту, глядим на огни правого берега. Он с гордостью показывает мне город. Я не могу узнать районы, где бывал сравнительно недавно. На месте пустырей разбит молоденький, ещё голый парк, исчезают хибарки, уступая место многоэтажным зданиям. Мы пересаживаемся на трамвай, которого при мне не было, едем по широченному, под стать Енисею, проспекту имени газеты «Красноярский рабочий», входим в квартиру. Придирчиво осматриваю её глазом бывшего строителя — кое-где следы спешки, но, в общем, от Черёмушек[219] «Красноярский рабочий» отличается только отсутствием газовых плит. А когда пойдёт Енисейская ГЭС[220], не будет надобности и в газовых плитках — электрические будут работать чище, ровнее и не отравляя воздуха…

Усаживаемся в кресла. Теперь веду запись по порядку, не спеша, задаю вопросы. Встреча наша заканчивается. Просматриваю записки…

— Скажите, пожалуйста, Вячеслав Александрович, а что произошло с теми, кто не успел бежать вместе с вами из лагеря Штефанскирхен? Их ведь повели на расстрел, в горы?

— Да, повели. И первая же мысль после освобождения была о них, о товарищах. Неужели злодейский замысел удался? Я решил добыть себе какое-нибудь транспортное средство и съездить в свой покинутый лагерь. Мы стали спрашивать немцев, живших поблизости, нет ли где-нибудь брошенного автомобиля или мотоцикла. Старик-сторож сам привёл нас к запертому гаражу богатого особняка. Замок взломали — и нашим глазам предстал красный автомобиль «Опель-блиц», по самую пробку бака заправленный бензином. Хозяева бежали, вероятно, не из дому, потому что машина была явно приготовлена к большому путешествию. На этом «опеле» я и поехал в Штефанскирхен. Печальные, мёртвые развалины увидел я на месте лагеря. В полуразрушенном гараже гулял один ветер. Валялись вещи моих друзей, их кружки, ложки, ботинки, даже куски хлеба. Их увели так стремительно, что не все успели забежать в спальню. Я порылся в изголовье постели на нарах, где спал мой друг, француз Раймон Пруньер, хотел проверить, на нём ли остался браслет моей выделки. Да, в изголовье, где он прятал браслет, когда снимал его с руки, ничего нет. Значит, браслет на нём, и по браслету можно будет опознать товарища, если… Сердце у меня сжималось, и поехал я в Розенхайм в самом чёрном настроении. Попадись мне тогда кто-нибудь из лагерных охранников!.. Пистолет я всегда носил при себе: мы беспощадно уничтожали предателей, которых ловили в городе или в лесах. В то утро под путепроводным мостом мои друзья расстреляли одного власовца, у которого нашли при обыске «секретную» рекомендацию и две фашистских именных награды. Я же мечтал поймать капо Карлика, но он бесследно исчез, словно в воздухе растворился.

Что-то заставило меня задержаться на обратном пути перед уцелевшей железнодорожной двухэтажной сторожкой-будкой. На пороге будки появилась высокая фигура в синем костюме — человек, видимо, решил выглянуть: какой это начальник прикатил в роскошном красном автомобиле. Гляжу и глазам не верю: Иван Бурмистров! Друг последних, труднейших месяцев, человек, стерпевший избиение, не дрогнувший под фашисткой плетью.

— Здравствуй, Ваня! — кричу, не помня себя от радости. — Где остальные ребята? Живы? Ты-то как уцелел?