Читаем Крылатый пленник полностью

И примерно к концу второго месяца стали мы примечать, что появился у орла новый интерес к жизни. Видно, тут и пришло ему предчувствие воздушной своей судьбы! Посадил его однажды казах на руку и поднял на крышу нашей лачужки. Глянул орлёнок с этой высоты да как закричит победно, радостно. Крылья в стороны вытянул, взмахнул ими несколько раз и снова закричал радостно. Потом застыл, будто каменный, и долго что-то на дворе высматривал. А лежал там обыкновенный булыжник, камень из моренной гряды. Глядим, подобрался орлёнок весь, прицелился и — бух на камень с крыши! Слетел он грузно, но камень когтями ухватил с первого прыжка. Прибежал тут казах, обрадовался, как хозяйка, чей котёнок мышь поймал, сунул орлёнку кус мяса, а камень из когтей выпростал. Очень говорит, у них это признак хороший — значит, боевой будет орёл!

Потом орлёнок целыми днями по двору расхаживал, на пенёк свой забирался и с него, с пня, опять на камень кидался. Упражнялся недели две и научился сам на крышу забираться, уже без помощи казаха. Очень много он в эти дни ел: что ни принеси — сразу уберёт: хоть рыбу, хоть зайца, хоть копалуху (глухарок здесь копалухами зовут).

А как ударил в сентябре первый лёгкий морозец — потерял наш орлёнок и покой, и аппетит. Видим мы, волнуется птица перед великим испытанием. И вокруг как-то уж очень быстро изменялась сама природа. Это видел и орёл. Морозец за одну ночку погасил в тайге все краски осени, и стала она не рдяно-золотая, а чёрная и мёртвая.

Только в одной неширокой долине, куда забрели на ночлег какие-то заблудившиеся тёплые облака, рассветное солнце ещё застало почти нетронутой осеннюю таёжную красу: лиственницы стояли одетыми в золото, осины — все в красном, кусты над водой ещё зеленели, и в час восхода всё это великолепие чуть прикрыла серебряная парча инея…

Вот на край этой глубокой долины, на склон лесистого оврага и понёс наш товарищ казах свою взволнованную птицу. А я стал в стороне и будто сам вновь переживал свой собственный первый полёт… Остановился казах с орлом на правой руке над самым обрывом и, сколь было сил, подбросил птицу кверху.

Орлёнок раскинул широкие крылья, выровнялся, поставил голову против ветра и опёрся на родной воздух. Но уж очень он был велик и тяжёл! Пошёл он вниз, в овраг, потянул низко над верхушками елей, как тяжело перегруженный бомбардировщик… Казалось, вот-вот рухнет вниз, изломается о деревья! Да нет: помогла ему орлиная гордость, да хорошая наука, да ровный ветер. Выпрямился в полёте, хвостом задвигал, дал несколько мощных взмахов крыльями и поймал восходящую струю воздуха. Распластался на ней и пошёл, пошёл выписывать круги! А как поднялся выше оврага, заметил нас и приземлился совсем рядышком, как добрый учлёт[212] около стартовой команды. Пробежку коротенькую сделал и к своему казаху подскакивает: дескать, какова оценка полёта, товарищ начальник?

Рассказчик отхлебнул пива. Подавальщица сама пополнила ему кружку.

— Что же с ним было дальше? — с просил «пом-пом».

— Предупредили мы всех окрестных охотников, чтобы не подбили нашего лётчика. Казах даже по соседним стойбищам и чумам ездил: вся округа про этого орла узнала. И нашёлся-таки подлец один, позавидовал он нашему казаху. Был он сторожем-охранником, что ли, в одной комплексной экспедиции, но потихоньку летом бурундука промышлял. Для путного охотника такой промысел позором считается, ну, а такому шкурятнику и полтинник за летнего бурундучишку — пожива. Принимала их тогда «Союзпушнина».[213]

Вот, задумал он нашего орла изловить и продать иностранному капитану, вон, вроде этих…

Рассказчик указал в окно. Там, в сыром сумраке, зажглись над водой огни иллюминаторов и мачтовые фонари. Это осветились иностранные суда, грузившиеся около лесозавода. Их было пять или шесть.

— Давай, давай, трави дальше! — подзудил было «Балалайкин», но на него посмотрели строго, а рассказчик, к счастью, не слыхал реплики.

По лицу моего соседа за столиком я видел, что история крылатого пленника его очень волнует. Он слушал, не меняя позы, не шевелясь.

— Говорили тогда, что будут ходить корабли иностранные до самой Игарки, как прежде в Усть-Енисейск. Вот он, шкурник-то, и задумал коммерцию. Орёл наш летал самостоятельно чуть не до самой Игарки, за сотню километров от дома. Великолепно его знали охотники, так и называли «ермаковский орёл». Поймать его не хитро было — молод, смел и доверчив был.

Угодил он в сеть к этому браконьеру, и посадил злодей вольную птицу в деревянную клетку, а клетку спрятал до прихода судов в потайной яме, что была в лесу вырыта…

— В бункер, значит? — вдруг как-то очень выразительно уточнил мой сосед.

— Что? — не нашёлся сразу рассказчик. — Не понял я вас…

— В бункер, говорю, он пленника запрятал! Простите, что перебил, просто… к слову пришлось. Очень вы хорошо рассказываете, очень хорошо, товарищ! Я вот и вспомнил это словечко… Простите… Продолжайте, пожалуйста!