Пришло время Вячеславу расстаться со своими добротными хромовыми сапогами, верой и правдой служившими хозяину ещё на лётном поле близ Панькова. Потом расстался с ремнём – нужно было поддерживать и себя, и Терентьева: у Василия совсем разладилось здоровье. Покупатели быстро нашлись в европейских зонах. Правда, у друзей была одна вещь, сохранённая с редким умением – именные золотые часы Терентьева за Монголию… Но их берегли как неприкосновенный фонд для побега или на какую-нибудь «крайнюю крайность» в лагере.

Встретили Новый год, 1944-ый, пением «Интернационала», всё в том же карантинном блоке. Последние сводки Совинформбюро обнадёживали. При двенадцатом ударе часов, донёсшемся по радио, Вячеслав и Василий Терентьев обнялись и дали клятву друг другу – в наступающем январе во что бы то ни стало вырваться отсюда. Посвятили в свой замысел лейтенанта Волкова и старшего лейтенанта Трофимова. Через БСВ добыли на несколько часов маленькую карту Германии из учебника, скопировали её с большим увеличением на обёртку от съеденного маргарина. Из обломка лезвия от безопасной бритвы изготовили компас. Намагниченный обломок, обточенный с помощью камушка, вращался на острие булавки и исправно указывал север.

Зима шла на мороз, в бараке стало нестерпимо холодно. БСВ добился одеял для карантинников, стареньких байковых трофейных одеял. Им обрадовались как спасению от стужи – спали-то на полу, прикрытом эрзац-матрасиками из бумаги!

Самым большим затруднением для Вячеслава было… крайнее несовершенство его туалета. Износились штаны, бельё, пилотка, кое-как годилась только трофейная куртка на вате. И пришлось Вячеславу пустить в раскрой своё одеяло, только что полученное! Терентьев недоверчиво отнёсся к затее самостоятельного строительства столь важного объекта, как брюки, но помогал чем мог. Перочинным ножом Вячеслав раскроил одеяло, надёргал ниток из других одеял и расплёл нитяные сшивки бумажных матрасов. С помощью иглы из лагерной проволоки лётчик-истребитель собственноручно сшил себе шпортхозе[33]. Сооружение не блистало красотой, но было прочным и тёплым.

Вместо съеденных сапог Вячеслав обулся в ботинки, полученные через БСВ. И, наконец, из обрезков одеяла сшил себе подобие хоккейной шапочки – он носил такую, играя некогда в команде ЦДКА. Таким образом, на теле Вячеслава Иванова не осталось ничего от русской солдатской формы, но под иноземным тряпьём оставалась русская душа!

В эти январские дни весь международный лагерь Мосбург был обрадован маленьким внутренним событием, получившим мгновенную широкую известность во всех зонах.

Обходя бараки и зоны, главный комендант лагеря заглянул и к русским. В сопровождении переводчиков он шёл по русской зоне, помахивая стеком. Заглянул в один из бараков, ткнул стеком в сторону небритых, чёрных лиц и презрительно проговорил в нос:

– Не могу понять, как эти грязные животные ухитряются столь удачно воевать! Ну, скажите, господа, по совести: какие понятия могут иметь эти унтерменши о правильной тактике, о стратегии? Ведь вот эти животные морды… Это же их офицеры! Что они могут знать и уметь? Ведь скажи им не только о тактике, но хотя бы о шахматах, и, я уверен, окажется, что никто из них и не слышал, что это такое!

И вдруг глухой голос с верхних нар:

– Не пожелает ли герр лагерфюрер заработать хорошенький мат от ничего не умеющих животных?

Удивлённый комендант воззрился на страшный призрак, глядевший с нар. Подскочили конвоиры и надзиратели, чтобы «заехать в эту морду», но комендант величественным жестом остановил экзекуцию.

– Я германский шахматист, господа, – сказал он своей свите, – пусть-ка этот русский попытается держаться против меня. Кто он, как его фамилия?

– Лейтенант Серов, господин комендант.

– Пусть он явится в мой служебный кабинет в канцелярии, и… вы получите маленькое поучительное зрелище, господа.

Тотчас же лейтенанта Серова привели в божеский вид: помыли, побрили, подлатали, почистили. Товарищи спрашивали с беспокойством: может, зря связался с немцем? Сдюжишь ли? А тот только улыбался, обнажая дёсны. Его увели в канцелярию под вечер, а утром весь огромный лагерь, на десятках языков, криками, жестами, записками, надписями на дверях бараков выражал Серову своё восхищение и передавал поздравления: господин комендант получил в трёх партиях три разгромных мата на глазах всего своего штаба. Серов оказался советским шахматистом-перворазрядником. Утверждали, что с тех пор комендант перестал вслух пренебрежительно отзываться о русских.

4