Читаем Круг полностью

Часто ему хотелось избавить ее от себя. И он не отзывался на ее сообщения. Но долго не выдерживал, если знал, что она рядом, что можно просто прийти к ней, смотреть на нее, даже не прикасаясь, даже издалека. Он не понимал, почему она общается с ним, что он для нее, и часто чувствовал себя вором, крадущим незаслуженное счастье. Но поделать ничего с собой не мог и про себя готов был после гореть в преисподней, если понадобится, но не сейчас, не сейчас, не здесь, а здесь – рядом была она. Он почти что знал о ее жизни вне этих встреч. Иногда от нее приходили длинные электронные письма, на которые он не отвечал, хотя и пытался не однажды, но не знал, что можно написать, всё казалось неинтересным, ненужным, а то, что было нужным и важным, единственно важным – невозможно. Немыслимо. Он не дарил ей цветов, не делал никаких обещаний, да она и не требовала от него ничего, и сама ведь тоже ничего не обещала. Слишком было всё понятно и прозрачно.

И всё-таки ее лицо. Её лицо, когда он вскользь, про себя холодея, бросил наконец что-то о жене, о которой раньше речь не заходила, потому что она не спрашивала, а он сам боялся говорить, да и когда, к чему, по какому поводу можно вдруг сказать: да, кстати, я женат. Это можно бросить походя утром после бурной ночи, расставляя все точки. Но не с ней. Она вообще никогда не спрашивала его ни о чем. И в этом он угадывал, скорее, ее нежелание совать нос и еще то, что она оставляла ему право говорить ей о том, о чем он сам считает нужным сказать, не более, но это же и не давало им обоим сближаться в пространстве, пытаться строить какие-то более долговечные отношения. Как будто они с самого начал негласно договорились именно о таких отношениях. Поэтому он не мог отвечать на ее письма, а она леденела рядом с ним в постели, сколько ночей они провели в одной кровати, но ничего, ничего, хотя он умирал от желания, но одно ее тихое «не надо», и он останавливался. Они не могли пойти до конца. Он – потому что не мог, она – потому что он не мог. И наоборот. И как она умеет, всегда умела, держать себя в руках. Ни одним мускулом не выдала себя, но вот именно этим и выдала – неожиданно закаменевшим лицом, ровным, даже весёленьким голосом, что-то пошутила, улыбнулась. И под предлогом того, что надо найти что-то в сумке, вынула свою ладонь из его руки. И потом засунула руки в карманы. И словно невзначай отходила от него именно в тот момент, когда он хотел ее обнять, или отворачивалась именно тогда, когда ему хотелось ее поцеловать. Но так как-то… деликатно. Тонко. Очень тонко. И ушла в тот вечер не сразу, нет, без обид, ничего личного, не убежала, не истерила и не замкнулась в себе. Они даже пошли потанцевали. Но он понял, что это – всё. Что ей с самого начала было бы достаточно лишь намёка лёгкого на его женатость, чтобы вообще не начинать ничего, даже этих, таких странных отношений, на грани, все время на грани. И он это всегда чувствовал. Потому, наверное, и не говорил об этом ни слова, чувствуя себя жуликом, но именно потому что чувствовал себя жуликом, ему легче было остановиться, когда ее губы произносили тихое «не надо». Стыд перед ее чистотой останавливал, понимание того, что если удовольствие быть с ней, выцарапанное у жизни, еще не было преступлением, то обмануть ее доверие и пройти сквозь ее «не надо», которое произносилось ведь не всегда с целью остановить его, а часто, чтобы услышать в ответ нечто очень важное, что их сблизило бы гораздо больше, – это уже было преступлением, потому что ответь он тогда на ее «не надо» тем, что она так ждала услышать, произнеси он тогда это, он бы получил пропуск в ее тело, но и в ее душу, и будь он необходимым для этого подонком, он бы поступил так, насладился ею и отбросил в сторону. Да даже если бы он просто ласково настоял, она бы уступила ему, просто потому что поняла бы это по-своему. Но он не был необходимым подонком, он не мог произнести ожидаемых ею слов в ответ на ее молящее «не надо», которое следовало читать как «не надо, если я тебе не нужна, как воздух, не надо, если ты не понимаешь, что я могу тебе поверить, не надо, если ты не готов быть со мной», и потому у него был только один ответ на ее «не надо»: вытянуться рядом с ней и самое большее поглаживать ее лицо, целовать ее холодные руки.