Читаем Кровавый передел полностью

— Вот, на генеральской должности, — развел руками полковник. Звездочка скоро прилетит, — похлопал себя по плечу. — Ну, а ты, дружище, как сам?

— Тоже генерал. По отсидке, — ответил я. И пожаловался: — Встретили, однако, без должного уважения.

— Да? — удивился Фроликов. — Я же просил своих головорезов, так сказать, доставить в целости…

— А зачем? — поинтересовался я. Отвык от кабинетных игр, это правда.

— Вопрос, Александр, деликатный, — шумно вздохнул хозяин кабинета. Щепетильный, я бы сказал…

— Иди в полную, Боря, — не выдержал я.

— Как? — не понял Фроликов.

— Это значит, говори, как оно есть…

— Как на духу?

— Вот именно.

И, страдая противоречивыми чувствами, мой собеседник изложил свою беду. Как я понял, его волновала единственная проблема, чтобы никто не узнал о той встрече, когда у наших ног франтились два забавных пса — Моисей и Давид.

— Кстати, как собачки? — поинтересовался я.

— Сдохли, — развел руками полковник. — Уж давно как…

— А язва?

— Вырезали. Недавно. Теперь даже пью… — И хозяин кабинета засуетился у холодильника: вытаскивал бутылку янтарного коньяка, яблочные мячики. Сейчас, дружище, врежем…

Я покачал головой: действительно, перемены существенные. И поднялся с кресла.

— Спасибо, Боря, но вот я не пью… Да и коньяк нынче не коньяк, коли клопами не пахнет…

— Вроде пахнет, — понюхал бутылку полковник. — Надеюсь, наш разговор, Саша?..

— Могила, — пообещал я.

У двери мы расстались. Фроликов успел мне сообщить, что его подпись на ходатайстве о моем досрочном освобождении тоже имеется. Я его поблагодарил — теперь понятна мелкая суета чиновника в генеральском кабинете. Зачем так волноваться: что было, то прошло. Хотя, признаться, была в этой встрече какая-то недоговоренность. Слишком театрально её срежиссировали. Кто тогда режиссер постановки? И зачем? Я понял, что все эти сомнения и вопросы не для моего обленившегося на лагерной диете ума, и отправился дальше. В гости. К старым приятелям. Шел по знакомым, обновленным ремонтом коридорам. Всюду и везде перестройка фасада. Даже в таком учреждении, где коридоры напоминают тюремные коридоры, если, разумеется, не обращать внимания на дорогое дерево стен и паркетные половицы.

Я без труда нашел нужный мне кабинет. Секретарь-майор поинтересовался с любезностью крокодила: кто я такой и к кому, собственно?

Я на доступном ему жаргоне ответил, кто я и к кому следую. За девять лет меня научили играть по пятому номеру, то есть симулировать психическое заболевание. Так проще обращаться с исполнительными дураками. Пока майор приходил в себя от услышанной, малопонятной для его ушей фразы, типа: «Мас хиляю — зырю кент, а за ним петляет мент. Сбоку два, — кричу. — Кирюха! Бог послал, валит рябуха. Завалились в шарабан и рванулись мы на бан. Ночь фартовая была…», ну и так далее; словом, пока секретарь пережевывал словесный кашкар,[4] я открыл дверь в кабинет. Кабинет этот был генеральский. С видом на площадь. За длинным столом сидел мой приятель Орешко. К моей радости, был он в гражданском костюме. Если и он полковник на генеральской должности, застрелюсь. Облысевше-постаревший Орешко поднял голову.

— О, Иван с Волги![5] — радостно закричал. Проходи-проходи.

— Музыку знаешь, барин?

— А как же. Работа такая… Вернулся, значит. Дай-ка я тебя помну. Мы обнялись по-солдатски. — С тела вы лебедь-с, а с души, наверное, сухарек?..

— Жунг я!

— Жунг, жунг — это как?

— Злой одногорбый верблюд.

— Ну, брат, жаловаться грех: мы тут тебя выцарапали… коллективом… Под шумок демократических примочек… Пока Председатель у нас деляга-доходяга…

— Вижу, — подошел к окну. — Что ж вы Феликса сдали?

— Эдмундович сгорел в революционном порыве масс, это правда, хохотнул Орешко, подошел к холодильнику. — Но лучше он, чем мы? — Вытащил из холодильного агрегата бутылку янтарного коньяка и яблочные мячики. Махнем по маленькой? Для душевного уюта?

Я искренне удивился по поводу постоянных мне предложений врезать или махнуть по маленькой. Веяние времени? Орешко меня не понял. Я ему в деталях рассказал о встрече с бывшим секретарем Николая Григорьевича. Пришло время удивляться моему приятелю:

— Что за чертовщина? Что так Кроликов засуетился?

— Кроликов?

— Это боевая кличка Фроликова, — отмахнулся Орешко, разливая коньяк по стопочкам. — Ничего не понимаю…

Я поинтересовался, в каком Управлении трудится наш общий знакомый. Оказывается, трудился полковник Фроликов в следственном, заместителем начальника. Я присвистнул: ба, растут же люди, как баобабы в Африке.

— В корень зришь, товарищ, — хохотнул Орешко. — С сильными мира сего на дружеской ноге…

— Сильные меняются, как перчатки, — заметил я, — а Фроликовы…

— Вот именно, Саша, все изменилось. И ничего не изменилось, — сказал мой приятель. — Все завязалось в такой узелочек… Советую не развязывать… — Поднял стопочку. — Ну, за возвращение?

— Давай лучше помянем, кто лег под кресты. Из наших, — предложил я.

И мы выпили. У коньяка был запах крепкого, палеозойского клопа. Я сказал об этом. Орешко усмехнулся: старые запасы, до консенсуса, мать его, меченого, так!