Читаем Кровавый передел полностью

— Саша, какие новости? — спросила Полина, когда мы вышли из флигелечка. — Ты почему меня бросил? С этим бюстом. Один на один. И почему мы к профессору какому-то ходили? Нам же в другую сторону, я выяснила. Что он тебе такое сказал, профессор? Почему у тебя такое лицо? Ты меня слышишь?

Вот что значит быть журналистом. По определению. Как Айболитом в Африке. Количество вопросов переходит в качество головной боли. У того, кто должен отвечать на эти бессмысленные и глупые вопросы.

Я остановился и спросил Полину: чем, с её точки зрения, хорош Никитин? Чем же? А тем, что вопросов не задает, ответил я. Так его же нет с нами, заметила девушка. Верно, нет, согласился я, и тем не менее он не задает вопросов. Никаких. Даже когда есть рядом.

Полина независимо передернула плечиком, и мы продолжили наш путь. К пункту приема AIDS.

Нужный нам объект мы нашли быстро. По нездоровому оживлению у подъезда, где на двери трепетала бумажная тряпка, утверждающая, что здесь «Анонимный пункт». Несмотря на ранний час, публика клубилась у двери и обсуждала проблемы полового воспитания, цитируя классиков марксизма-ленинизма. Правда, в вольном переводе.

Публика была самая разная. От дам света и полусвета в манто, держащих у своих бедер жирноватых спутников, до перепуганных за свою крайнюю плоть молоденьких бандитов на BMW. Было такое впечатление, что все приехали после динамитной ночки. Когда под утро забрезжил вместе с рассветом призрак всемогущего AIDS.

Мы подошли вовремя — дверь открылась, и послепраздничная кодла[218]… в длинный, как кишечник, коридор. По стеночке, по стеночке. На стулья — видавшие виды, сбитые рейками по причине повсеместного воровства. А на стенах сантьфупросветтьфубюллетень со страшными картинками и подписями приговоры, подписанные неумолимым и жестоким прокурором. Что и говорить, атмосфера угнетала. Подышав её испарениями, уже не хотелось. Ничего и никого.

Из этого кишечного заведения любой якобинец и разночинец, оппортунист и либерал, демократ и коммунист выходили с ушибленными навсегда бейцалами и мыслями о бренности человеческого существования. И надеждой, что аноним-анализ не поставит крест на молодой судьбе. И если все будет хорошо, нелегкая пронесет, то образ новой жизни — святой.

Мы с Полиной не сели на скамью приговоренных. Прошли в глубь коридора и остановились у стеклянной двери с надписью «Процедурная». Оттуда доносились вполне жизнерадостные голоса, обсуждающие последние перипетии мыльной оперы — найдет отец своего ребенка или пройдет мимо. Кустов жасмина и своего счастья. (Наша душераздирающая история про Хосе-Родригеса и сына его Рафаэля, ей-ей.)

Я аккуратно тукнул по стеклу — в ответ:

— Пациенты, займите место согласно расписанию.

— Движения поездов или самолетов? — спросил я.

Наступила напряженная пауза, потом раздались командорские шаги и такой же голос:

— А кто у нас там такой? С юморком?

— Я, — признался.

Стеклянная дверь с душераздирающим скрипом открылась — на пороге процедурной стояла молодуха. Руки в боки. На лице — блуждающая покровительственная ухмылочка: мол, я тебе сейчас, спидоносец, врежу в лоб. От имени и по поручению всей медицинской науки.

— А вы — Костюк Венера, — обрадовался я. — Именно такой я вас и представлял!

— А я вас знаю? — удивилась молодуха. — Вроде нет. Кто вас сюда направил?

— Судьба, Венера, — закокетничал я.

— Ну нет, серьезно, — тоже кокетничала, — мужчина?

Трое молоденьких медсестер, уже в накрахмаленных халатах, прыскали смешком. Как бы подвигая своего чуткого и душевного товарища на некие романтические отношения. С мужчиной приятной наружности. Это я про себя.

И в этот прекрасный миг обоюдного интереса из-за моей спины, как лазутчик, как черт из табакерки, как явление Христа народу, выглянула Полина. И, потянув меня за рукав, сказала ангельским голоском:

— Саша. А можно мне задать вопрос?..

Как правильно заметил поэт, прошла любовь, увяли помидоры. А ещё лучше: погиб под топором вишневый сад любви нашей. Моей и Венеры. Не успев даже зацвести нежным цветом.

Заведующую передернуло, точно гранатомет РПГ-2 китайского производства.

— Почему здесь посторонние? — обратилась она к молоденьким коллегам. Безобразие! — И нам: — Попр-р-рошу…

Пришлось мне предъявлять очередное удостоверение и заявлять, что я нахожусь здесь по долгу красноперой службы.

Из воинской части, имеющей отношение к ядерным запасам страны, сбежал солдат. Вместе с боеголовкой. Вот его фотография. Гражданская. А вот невеста молодого воина, ущипнул я Полину. Она ойкнула и призналась, что да, именно она, хоть сейчас под венец.

Не знаю, насколько мы с ней были убедительны, но заведующая Костюк сделала вид, что поверила всем этим бредовым измышлениям. А потом ГРУ — это не фунт изюма. Да и мир может пострадать от безответственных действий разыскиваемого субъекта. Хотя и выразила недоумение:

— А к нам-то зачем? Вы уверены, что…

— Заметал следы, — убежденно проговорил я, показывая фото всем желающим.