Читаем Кровавый передел полностью

Семнадцать. Мне этого было достаточно. И я мог уходить. Не уходил; сказал:

— Шла бы ты, Ася, отсюда.

— Почему? — Детский вопрос, на который нет ответа.

— Уходи, — повторил я. И увидел в вещевом развале странный предмет. Я его сразу узнал, этот предмет — арбалет импортного производства. Красивое, удобное оружие для скромного, тихого убийства. Очень давно Сын баловался арбалетом, даже закупили специальные мишени для удобства молодого стрелка. Как я мог забыть? Впрочем, я все помнил, да не подозревал, что пропитой стрелок будет настолько нагл и беспечен. Не уничтожить орудие убийства! Странно.

— Что? — спросила меня девушка.

Я отступал к двери, мне было жаль глупенькую, пугливую бабочку-однодневку, но я ничего уже не мог поделать; мне надо было уходить, и я уходил.

— Уйдем вместе, Ася. Потом будет поздно…

— Нет, — решительно ответила она. — Я хочу быть здесь. С ним. — И отвернулась; сидела, нахохлившись птичкой — птичка счастья? Птичка Феникс?

К сожалению, ей было семнадцать лет, и она не знала, что люди не восстают из пепла.

И я оказался прав. Такое мое свойство: чувствовать приближение нештатной ситуации.

Угорелыми друзьями и подружками Сын был-таки разбужен. Орущий, лающий, визжащий клубок скатился с парадной лестницы. Люди были полоумны, как и их предводитель.

— Асенька! — вопил Сын. — Обкатаем колымажку!.. И тебя тоже!.. Не бойся, тургеневская барышня, я тебя люблю…

И все, кто ещё был в состоянии передвигаться, хохоча, рыча и стеная, ринулись к подаренному авто. Машина стояла под фонарем и блистала неземным светом. Как алмаз.

Гоп-компания на мгновение остановилась — холодная красота трезвила. Где-то далеко протукала электричка. Чтобы сбить торжественность момента, неуемный новорожденный предложил:

— Подарок надо обмыть. Приглашаю всех, — и принялся мочиться на бампер.

Я всякое видел, ко всему можно привыкнуть, однако то, что происходило вокруг алмазного «мерседеса»… Я бессилен передать словами тот мочеиспускательный шабаш, который приключился после призыва к действию молодого недоросля. Толкаясь и матерясь, дамы и кавалеры облепили гордость немецкого автомобилестроения и принялись поливать его из всех своих душевых отверстий. Кавалеры с одной стороны, дамы — с другой. Я не знал, плакать мне или смеяться. Единственное, что радовало: среди толстозадых, мясистых дам света и полусвета не было Аси. Быть может, она услышала мой призыв уходить? Увы, к сожалению, безгрешные судьбы нам неподвластны. Я увидел, как её заталкивают в салон отпискоструемой машины. И через минуту «мерседес» с бриллиантовыми блестками мочи стартовал в необжитую ночь.

Я последовал за праздником на колесах. И все, что там происходило, слушал на волне 29,9… как спектакль… Хотя это не было спектаклем…

Я слышал: смех-рвотные-глотки-невообразимый-гвалт-мат. Потом осмыслился возбужденный голос Сына:

— Зверюга! Хороша, целка-невредимка! Нравится, Асенька?.. Под триста идем…

Голоса девушки я не услышал, были другие голоса:

— Перевернемся!.. Гроб на колесах! По тормозам!.. Блевать хочу, ааа!.. Убьемся же, братцы!..

Как спектакль. Но потом я услышал плутоватый голос великовозрастного шалуна:

— Тихааа! Машину обкатали!.. Теперь твоя очередь, Асенька. Кто первый тургеневскую барышню?..

Я снова не услышал голоса. Я слышал восторженный, животный рев зверинца за километр от меня. Габаритные сигналы автомобиля вспыхивали, как огоньки цирка-шапито.

— Давай-давай, чай, не монашка… Кто у нас мастер спорта по борьбе? вопрошал Сын. — Между прочим, целка! Берег для друзей как зеницу ока… Ну же!

— Аааа! — сдавленный крик жертвы.

— Оооо! Уууу! — истошно закричал кто-то; вероятно, мастер спорта по шахматам в постели.

— Ася! — хохотал друг своих друзей. — Ты чего хулиганишь? Не кусать надо! А сосать! Как леденец! Ха-ха!

— Пустите! Пустите! — рвался слабый крик. — Мамочка моя… Не надо!.. Ааа! Прошу вас!.. Не-е-ет!

На неё обижались:

— Ууу, сучка!.. Блядушка!.. Дай ей в морду!.. Ноги держи, дурак!..

— Рачком-с, говорю! — визжал Сын. — Козлы, бабу не могут задрать! Ну же!..

— Не-е-ет! — мучительный выкрик и после неожиданный резкий хлопок… и обрушилась тишина… обморочная, мертвая тишина… лишь тугой звук автомобильного мотора…

Спектакль закончился, публика удалилась в гардероб; у публики дурное настроение — спектакль не удался; маэстро, гасите свет…

Потом через вечность и гул чужого мотора я услышал:

— Прыгнула-таки, сука… Что же вы, пидрюлины?

— Вернемся? — неуверенный голос.

— Что, на труп тянет?.. Трое… одну… козлы позорррные…

Не спектакль. Наверное, и я виновен? Но перед иллюзиями молодости, миражами оазисов грядущего благосостояния и верой в свою исключительность меркнут все помпезные слова и гибнут города.