Читаем Кровавые скалы полностью

— Ты не утратил ни меткости, ни чутья, Гарди.

— Вы тоже, сир.

— Старый пес еще помнит, как кусаться. В твои годы я рубил язычников на Родосе. Все, чему научился там, я храню до сего дня.

— Жестокие уроки, осмелюсь предположить.

— Никогда не отступать и не сдаваться. Никогда не слушать слабовольных. Никогда не поворачиваться спиной к врагу.

— Кодекс, который я чту.

— Мы едины, Гарди. Будем же надеяться, что оставшиеся в нашем гарнизоне воины тоже с нами.

— Вы сомневаетесь?

— Каждый из нас за время осады станет либо героем, либо трусом. — Старый рыцарь опустил лук. — Сегодня мы победили. Лодки отступают.

Покидая место схватки, турки возвращались в неистовой спешке, вспенивая воду. Мальтийцы преследовали их, цеплялись за весла, бросались сами или метали что-нибудь в отставшие лодки, которые оказались слишком медлительными или перегруженными. Там был и Люка. Когда один из турок склонился вычерпать воду из тонущей лодки, мальчик вынырнул и утащил сарацина за борт. Османы попытались отогнать Люку, но угроза переместилась: нырнув под лодку, мальчуган оказался с другого борта и ударил по спинам, рукам и ногам врагов. Он отплыл в сторону, выкрикивая оскорбления.

— Неистовый дух, — заметил Лакруа, указывая на мальчика.

— Каковым и должен быть. В следующий раз турки придут захватить наши стены.

Они возвращались в Биргу по понтонному мосту: впереди шел Гарди, за ним — Люка и рыцарь Большого Креста. Мальчик говорил, мужчины слушали. Удачная стычка подняла настроение, побуждала участников вспоминать эпизоды, вновь переживать былые минуты. Люка заслужил похвалу. Он весь просиял, когда Гарди под громкие овации присоединился к нему, и лишь пожал плечами в ответ на предостережение об опасности. Тот, кто пережил последнюю битву в Сент-Эльмо, в наставлениях не нуждался.

На дальнем берегу их поджидал де Понтье, желавший омрачить чужую радость.

— Месье Гарди, вижу, вы вновь стали нашим героем.

— Вы увидели бы немало героев, если бы сами участвовали в сражении.

— Увы, у меня много дел.

— И ни одно из них не связано с опасностью.

— В отличие от вас я не ищу смерти. — Взгляд рыцаря был сдержан и строг. — Вы водите дружбу с детьми и собаками и, как я слышал, недавно посещали гнусного мавра.

— Он наш брат по оружию и союзник.

— Только не ордена и веры.

— Вы забыли, что он верно служил великому магистру и делу рыцарей. Вы также забыли, как однажды у стен Сент-Эльмо его взрывчатка помогла отразить вражескую атаку.

— Я ничего не забываю, Гарди.

На берег вышел Лакруа.

— Кроме чести и хороших манер, шевалье.

— Похоже, ваши собственные манеры напитаны гневом, брат Большого Креста.

— Надеюсь.

— Тому причиной старческая немощь или горечь от неизменно ускользающей из рук власти?

— Вы искушаете меня.

— Так взгляните на своих союзников, брат Большого Креста. Наемный английский простолюдин и к тому же пират, местный мальчишка в одной набедренной повязке и несколько дряхлых старцев на скамьях Священного собрания. Этого недостаточно, чтобы бросить вызов.

— И вы называете себя рыцарем? Человек, который, не снимая доспехов, держится подальше от берега и сторонится сражений…

— Я жду более достойных соперников.

— Считайте, я в их числе. Вам никогда не стать великим магистром, шевалье де Понтье.

— Правопреемство власти весьма капризно.

— Вам суждено испытать его причуды на себе.

— Вам же суждено узнать, что на моей стороне большинство голосов — благодаря стараниям приора Гарзы и влиянию монархов Европы.

— Ненадежные средства. Вы доверились ложным союзникам.

— Учитесь прозорливости, брат Большого Креста.

— Обретите верность, шевалье. Ибо пока дышу, я не перестану препятствовать любому вашему шагу.

— В ущерб ордену и самому себе.

— Это угроза?

— Лишь замечание.

— Если бы я не истратил все стрелы, то приберег бы одну для вас! — прорычал Лакруа презрительно.

— Вы и сами уже давно истратились, брат Большого Креста.

Мария горячо поцеловала Кристиана. Девушка источала аромат любви и страсти, чистого неба и тех далеких мест, где не было войны. В этот миг Гарди мог забыться, поверить в волшебную иллюзию мира. Здесь, среди бутылей с лекарствами турки казались чем-то чуждым, а грохот орудий — отдаленным гулом. Кристиан держал Марию в объятиях. Как ни удивительно и чудесно, но эта девушка, за которой он столь формально ухаживал, обернулась его любовью и жизнью. Мальтийская дворянка превратилась в Марию. А Мария стала смыслом его бытия.

Губы Кристиана блуждали по ее лицу.

— По сравнению с тобой де Понтье оказал мне не столь любезный прием.

— Солдат не может угодить всем.

— Подозреваю, после схватки у палисада моя дружба с Мустафой-пашой также подошла к концу.

— Мы знаем, что она закончилась уже давно. — Тело Марии дрожало от нежности. — Я бы попросила тебя поостеречься, но это бесполезно.

— Не рожден я для шкурничества, да и ткач из меня никудышный.

— Кузнечество?

— Мое ремесло похуже.

— Пекарство?

— Кое-что опаснее воинского искусства. — Кристиан положил подбородок на плечо девушки. — Пекарь или кузнец, всякий сражается на войне. Даже священники и дети должны биться, чтобы спасти эти стены.