Читаем Кривич полностью

— Добро. Рагнар, отсылай Растича обратно в Рыбное, завтра с утра пусть мухой скачет. Ратмира, если догонит, пусть развернет назад, а дальше Людогору передаст приказ на свертывание.

— Понял, херсир.

На лице Анны проскользнула довольная улыбка. Расставалась с мужем на полтора-два месяца, а он через неделю вернется. Это не укрылось от Галкиных глаз, отвлекшись, чуть не прослушала обращавшегося к ней Монзырева.

— О чем задумалась?

— А?

— Я говорю, ставь задачу своему проныре Боривою, чтоб завтра все старейшины близких и дальних деревень, к вечеру были у меня. Пусть высылает посыльных.

— Хорошо, милый.

— Да-а! И пусть гостями займется. В баню сводит, на котловое довольствие возьмет, поселит, — обратился к молчавшим хазарам, извиняющимся тоном сказал. — Вы уж простите, други. Сами видите, какая заваруха начинается, но вас поселят и обиходят.

— Мы понимаем, тархан, — привстав, согласился Савар.

Боярин уже не думая о хазарах, обратил свое внимание на Рыжего:

— Вот что воевода, — после смерти старого варяга, он назначил на этот пост Рагнара Рыжего. — Посылай посыльных в Курск и Чернигов, как ты и хотел.

Рыжий кивнул соглашаясь.

— Посылай вести погостному боярину Воисту, на Остер, в его Уненеж, пусть ополчается. Когда это Олесь у нас выехал на западную заставу?

— Два дня уж прошло.

— Вот, вслед ему тоже посыла шли с наказом, чтоб Мстислав со своей сотней на месте оставался. Пускай вдвоем в усиленном режиме границу берегут.

— Так ведь хан Баркут, со стороны Рыбного идти вознамерился. Это до западной заставы, почитай без малого, сто пятьдесят верст.

— Ничего, береженого бог бережет.

— Сделаю.

— Кажись все. Чего расселись, поднялись и работаем. А я как самый умный, к Павлине Брячеславовне наведаюсь, может старая ведунья чего и подскажет.

Поднявшись на второй этаж, Монзырев хотел проследовать в свою комнату, когда из детской, увидев его, выбежала худенькая девочка в сарафане, с заплетенными тугими косичками цвета вызревшего колоса.

— Папка! — радостно позвала его и с разбегу запрыгнула боярину на руки. Ребенку было восемь лет, и был он дочерью Толика и Галины. — Папка, ты обещал, что завтра поедем к бабушке Павле. Не забыл?

— Не забыл, Олюшка, — ласково улыбаясь, Монзырев поцеловал дочь в щеку. — Не забыл, но наши с тобой планы резко изменились. К бабушке Павлине я поеду сегодня без тебя, родная, а когда приеду у меня будет много дел.

— Ну, ты же обещал!

— Вот завтра с нянькой и в сопровождении воев, сама поедешь к ней.

— Ура! — дочь обняла отца за шею, прижалась щекой к его обезображенной шрамом щеке. Отстранившись, маленьким тонким пальчиком провела по зажившему следу, оставленному печенежской саблей, проходившему через бровь и всю щеку до подбородка. Словно констатируя факт, глядя в глаза боярина, сказала. — Все равно, ты самый красивый у меня папка.

— Это ясно, что самый красивый, — произнесла незаметно подошедшая к ним Галина.

— Мама!

— Иди, гуляй, пигалица. Только мальчишек не обижай.

Пройдя к себе в опочивальню, Монзырев из сундука вытащил подклад, собрался одеть его на рубаху. Галина, усевшись на углу широкой кровати, позвала:

— Толя.

— Да, родная.

— Толя, ты не забыл, сколько лет прошло с тех пор, как мы попали сюда?

— Не забыл.

— Через десять дней, мы могли бы пройти по проходу, и очутится дома. Снова увидеть современные города, людей, автобусы на дорогах, в конце концов. Мы могли бы читать книги, ходить в кино. Толя, я соскучилась по родителям.

— Ты предлагаешь, бросить тут все как есть? Бросить людей, эту ставшую для нас родной землю?

— Я, я не знаю! Но, мы же, наладили здесь все. Люди не пропадут без нас.

— Галчонок, на пороге война. Большая война. Ты же слышала, большая орда кочевников-половцев готова войти в пределы Руси. Я не могу сейчас взять и просто сбежать от всего этого. Это было бы, по меньшей мере, не честно по отношению к людям в трудную минуту приютившим нас.

Устало поднявшись с кровати, подошла к мужу, обняла его крепкое, жилистое тело, также как дочь, провела ладошкой по шраму на лице, спросила, глядя в глаза:

— Тогда, когда же?

— Вот, прогоним половцев, тогда и уйдем. Прости, Галочка, надо ехать. Кто знает, сколько времени еще отпущено на мирную жизнь?

Когда Монзырев и Лобан поднялись в седла, в ворота вошел воин в полном доспехе, с саблей у бедра. Молодое, без единой морщинки лицо, обрамляли коротко стриженые волосы на голове и усы, подернутые сединой.

— Едешь куда, батька? — с места в карьер задал вопрос боярину.

— К ведунье проскочим, Мишаня.

— Так, я с тобой?

Сменился с дежурства?

— Да.

— Отдыхай, завтра много дел предстоит.

— Догадался уже. Боривой с воеводой, гонцов во все концы северянских земель рассылают. Представляю, какой переполох в Чернигове и Курске поднимется.

— От Сашки вести есть?

— Нет.

— Ладно, пора нам. Вернусь завтра.

— Удачи.