Читаем Кристофер Марло полностью

Романтика гуманизма определила заостренность чувств и страстей героев, патетику их речи. Величавый стиль речи в "Тамерлане Великом" характерен обилием сравнений, гипербол, мифологических параллелей. Нерифмованный пятистопный ямб, которым написан "Тамерлан", на сцене народного театра был новинкой. Ранее он был применен в трагедии "Горбодук", но только Марло сумел преодолеть его сухость и монотонность. Вопреки традиции, требовавшей смысловой законченности каждой строки, Марло заботился о том, чтобы мысль была закончена в каждом периоде, а монологи героев состояли из ряда тщательно отшлифованных периодов. Этот принцип дал ему возможность внутри периода с гораздо большей свободой группировать смысловой материал, сокращать и удлинять фразы и все же не терять четкой стихотворной формы. Белый стих, примененный Марло вместо обычного рифмованного, перенес внимание аудитории на образ, заключенный внутри строки, и на звуковую организацию строки в целом.

Поэтические задачи, поставленные перед собой, Марло разрешил так успешно, что после "Тамерлана Великого" белый стих стал применяться в большинстве английских трагедий.

Мораль "Тамерлана" истолковывалась современниками по-разному. По христианским воззрениям исторический завоеватель Тимур был "бичом бога", то есть испытанием, посланным человечеству свыше в наказание за грехи. В трагедии выражение "бич бога" применительно к Тимуру-Тамерлану употребляется довольно часто, Но идеи пьесы невозможно было совместить с традиционными представлениями. Было очевидно, что автор испытывает симпатию к своему могучему герою. Более того, Тамерлан произносит слова:

Ищите, воины, другого бога,

Того, что в небесах - коль там он есть...

И это "коль там он есть" автором убедительно не опровергается. Многие из современников Марло усмотрели в пьесе апофеоз тирании и безбожничества. Четыре года спустя после постановки "Тамерлана Великого" это мнение было подтверждено в послесловии к памфлету; Роберта Грина "На грош ума, купленного за миллион раскаяния". Щадя своего бывшего друга, Грин обращается к нему, не называя имени, как к "славному любимцу трагиков": "не удивляйся тому, что Грин, не раз говоривший с тобой, подобно безумцу в сердце своем, что нет бога, теперь прославляет его величие..." Грин убеждает Марло отказаться от безбожия и от поклонения тиранам, преследующим только свою личную выгоду: "... если бы люди, достигшие власти, держались правила: sic volo, sic jubeo {так хочу, так велю (лат.).}, если бы было позволительно и законно, не делая различия между fas и nefas {дозволено и не дозволено (лат.).}, соблюдать только свои выгоды, то одни тираны могли бы господствовать на земле, да и те стремились бы уничтожать друг друга до тех пор, пока из их числа не остался бы один, сильнейший, который, в свою очередь, был бы скошен смертью".

Трудно сказать, насколько Грин был прав, обвиняя Марло в атеизме. В том, что написал сам Марло, высшая точка его безбожия - это сомнение в существовании бога, а не уверенное отрицание его. Но совсем не прав Грин, отождествляя Тамерлана с идеалом Марло. Опасность, о которой говорит Грин, Марло сознавал. Разница между ними заключалась в том, что Грин "сложил оружие", отрекся от свободомыслия, а Марло продолжал поиски, оставаясь верным гуманистическим идеалам.

Вслед за "Тамерланом Великим" Марло пишет "Трагическую историю доктора Фауста" на сюжет популярной немецкой легенды о чернокнижнике, продавшем душу дьяволу. Сохранив в неприкосновенности все важнейшие эпизоды легенды, как они изложены в переводе немецкой народной книги о Фаусте, поэт придал легенде совершенно иной смысл.

Составитель народной книги - ортодоксальный лютеранин; историю Фауста, пожертвовавшего вечным спасением ради мимолетных мирских наслаждений, он рассказывает для того, чтобы предостеречь читателей "от греховного увлечения наукой, от пагубной гордыни, возникающей в людях от чрезмерного ума и недостатка в страхе божием".

В пьесе Марло с таким сочувствием изображено разочарование Фауста в современной ему науке и философии, его стремление овладеть глубочайшими тайнами природы, быть "на земле, как в небесах Юпитер", с такой силой сострадания передано отчаяние человека, вступившего в неравную схватку с несокрушимым божественным авторитетом, что фигура Фауста осветилась обаянием ума, трагической смелости, бескрайней широты помыслов.