Читаем Криминал-шоу полностью

Передача закончилась. Зоя не утерпела, достала в комнате из письменного стола Игоря (к которому он строжайше запрещал прикасаться) папку с рукописью статьи "Минус Достоевского", прочитала в одном месте кусочек, в другом:

"Достоевский не любил евреев.

Он мог ненавидеть и презирать отдельных русских, но бесконечно любил русский народ; и, напротив, он уважал отдельных евреев, поддерживал с ними знакомство, но в целом еврейскую нацию считал погубительной для всех других народов и в первую очередь - для русского.

Вернее будет сказать, что Достоевский гневался не на евреев, а на "жидов". Он очень четко разделял эти понятия и однажды, вынужденный к объяснению публично, печатано, подробно разъяснил позицию свою в данном вопросе...

...Итак, разрушительные, враждебные русскому народу и всему миру направления деятельности "жидов" Достоевский видит во всем: и истребление лесов, погубление почвы, и спаивание народа, и вредительская монополия в промышленности, финансах, на железной дороге, и подготовка разрушительной социальной революции... А как же литература? Ну, конечно же, в этой области Достоевский чувствовал "сильный запах чеснока". И не могло быть иначе у человека, живущего литературой, видящего в ней весь смысл своего существования.

Отрывочные пометки в записных тетрадях свидетельствуют, что проблема эта волновала Достоевского всерьез, и здесь он видел "жидовские" козни: "Журнальная литература вся разбилась на кучки. Явилось много жидов-антрепренеров, у каждого жида по одному литератору... И издают." "Жиды, явится пресса, а не литература". Но наиболее полно свои взгляды на данную проблему Достоевский изложил в одном поразительном по откровенности и тону письме.

В феврале 1878 года писатель получил послание от некоего Николая Епифановича Грищенко, учителя Козелецкого приходского училища Черниговской губернии, в котором тот, жалуясь на засилье "жидов" в родной губернии и возмущаясь, что пресса, журналистика держит сторону "жидов", просит Достоевского "сказать несколько слов" по этому вопросу. И вот автор "Бесов" совершенно незнакомому человеку тут же в ответном письме распахивает всю свою душу, откровенничает донельзя:

"Вот вы жалуетесь на жидов в Черниговской губернии, а у нас здесь в литературе уже множество изданий, газет и журналов издается на жидовские деньги жидами (которых прибывает в литературу все больше и больше), и только редакторы, нанятые жидами, подписывают газету или журнал русскими именами вот и все в них русского. Я думаю, что это только еще начало, но что жиды захватят гораздо еще больший круг действий в литературе; а уж до жизни, до явлений текущей действительности я не касаюсь: жид распространяется с ужасающею быстротою. А ведь жид и его кагал - это все равно, что заговор против русских!.."

Зоя вздрогнула, захлопнула папку, спрятала в стол - звонят?.. Но это трезвонили к соседям.

Потом она сидела в кресле, вязала, общаясь с "ящиком". Зоя успела посмотреть нескончаемую "Санту-Барбару", где богатые тоже плачут, затем однобокие "Новости", осилила и стандартный американский детектив, а мужа все не было. Накануне он заявился во втором часу ночи, так чего ж сегодня пораньше бы не прийти? Зоя, конечно, догадывалась, да что там догадывалась знала: гуляет ее Игореша, погуливает. Единственное, о чем молила Бога: только бы не с Ариной, только бы не знать, где и с кем. Она вздрогнула от обиды и гнева, вспомнив то злосчастное утро, когда, приболев, вернулась из деревни от матери раньше срока на день.

О, как она мечтала убить в тот момент, уничтожить и его и ее! Особенно - ее. Зоя кинулась на кухню, схватила блескучий округлый топорик для мяса, но Игорь успел зажать, придержать кухонную дверь, и та сучка развратная изловчилась выскользнуть из квартиры, убежать полунагишом. Зоя потом, уже выплакав все слезы, обессиленная, собрала с постели опоганенное белье - наволочки, простыню, пододеяльник, - вынесла все это, выбросила в мусорный контейнер на радость какой-нибудь нищей старухе. И не разговаривала с мужем целый месяц. А уйти, уйти совсем - сил не хватило. Зоя любила Игоря. И с каждым годом все прощённее, все безысходнее...

Около одиннадцати затренькал звонок. Ну, наконец-то! Зоя вздохнула-выдохнула, подтянула себя, вслух приказала: "Спокойствие! Внимание и ласка!" Она глянула в глазок - соседка из квартиры напротив, Нина. Зоя разочарованно скинула цепочку, открыла и сразу заметила - на Нине лица нет.

- Зоя, миленькая, родненькая, выручай, - зашептала та плачущим голосом. - Ой, выручи!

- Да что случилось, Нина? Что с тобой? Виктор бьет?

Зоя отступила, впустила перепуганную соседку. Та вцепилась в ее руку.

- Зоечка, милая, двенадцать тысяч нужно. Только - двенадцать! Прямь щас, немедля!

- Да что за спешка? Объясни наконец - растрата какая? Нина скривилась, всхлипнула.

- Да какая растрата! Колька мой, оболтус, попал в историю. Деньги с него требуют - полста тыщ. У меня тридцать восемь-то есть. А они приперлись щас - два верзилы, пацан да девка с ними, - пистолетом пугают: плати и всё!