От мальчика не осталось и следа. Его место занял самостоятельный, решительный, волевой мужчина. В свои двадцать два наметивший цели и стремящийся их достичь.

Было нечто иное во всем, что он делал. Более отторгающее, более чужое, более… взрослое.

Повзрослел. Мой сын вырос и сформировал свои взгляды на мир. И былого времени уже не вернуть. Не будет уже того мальчика, который покидал меня в августе девяносто девятого.

Ушел. Растворился. Погиб.

А я, глядя на Дашу, всегда вспоминал его. Таким, каким он уезжал в Лондон. Когда в нем еще чувствовалась та детская непосредственность, вера в торжество добра, легкая наивность и чарующая безрассудность. Когда он мог сорваться и накричать, вспылить и умчаться в ночь, а потом, прийти под утро и покаяться в содеянном.

Такого больше не было. Ушло, забылось, растворилось в сутолоке лет.

Остался тот Антон, который слепил себя сам. И Даша, которая тоже сделала себя сама.

И вот они останутся вдвоем. Лицом к лицу, обнаженные перед общей бедой и трагедией.

Раньше единственное, что связывало их, заключалось во мне. Я был той связующей нитью, что раз за разом сводила их вместе. А теперь? Что свяжет и скрепит их сейчас?! После того, как меня не станет!?

Одному Богу известно!..

Глава 11

Москва, в преддверии Нового года

Это была ее первая зима в Москве. Она радовалась ей, как никогда не радовалась ни одной зиме.

В Калининграде зимы были не такими. Она не смогла бы объяснить, почему. Вроде, тот же снег, те же сугробы, тот же морозный воздух, который можно было глотать медленными вдохами, и прятать руки в варежки, скрываясь от леденящего холода. Но чего-то не было в калининградской зиме, что было в этой.

В Москве зима была иной. Даше нравился этот большой город, покрытый белесыми шапками снега и закутанный в одеяло последних дней декабря. Нравились деревья, застывшие под окном с серебристым жемчугом инея на ветвях, склоненные под тяжестью к земле. Нравилось небо, не такое голубое, как в Калининграде, с примесью серости и сухости, немного блеклое, но отчего-то притягивающее, манящее.

Она иногда забиралась на подоконник, вставая на него с ногами, и смотрела на резные узоры на стекле, пробегая по ним пальчиками, словно желая их потрогать. Долго могла сидеть в комнате, выключив свет, и просто смотреть на улицу с улыбкой на лице. На летящие в воздухе хлопья пушистого снега, проезжающие мимо машины, на гуляющих людей, на детей, играющих в снежки.

Легкая грусть и угнетающая тоска по тому, чего у нее никогда не было, накатывала на нее, вынуждая отворачиваться от картины, которая приносила радость, с грустью осознавая то, что ее тяготило.

У нее не было друзей во дворе. Никто не играл с ней, не звал гулять или играть в снежки. О ней никто даже не вспомнил. Поговорили, порассуждали, посплетничали на лавочках о том, какой хороший человек профессор Вересов, что взял девочку на воспитание, и замолчали. Смотрели на нее с интересом и любопытством, словно выискивая в ней что-то, пробегали быстрым оценивающим взглядом по ее платьям, по аккуратно заплетенным Тамарой Ивановной косичкам, по бледному личику с выразительными глазками, а потом отворачивались, словно ее не знали. Как-то грустно и обидно, но вполне логично.

Она была никем.