Читаем Крепость полностью

В офицерской столовой сидит, совершенно погруженный в себя, командир.

- Вы, конечно, уже слышали, – он говорит медленным от усталости голосом. Его внезапно словно пронзает удар электротока, и пока не он сумел вновь совладать с собой, хлопает своими грязными кожаными перчатками по круглому деревянному диску маленького кофейного столика, стоящего перед нашими креслами. Кожаные перчатки: Командир был, наверное, в Бункере, на подлодке.

В первый момент замечаю, что он все еще одет в грязную бортовую одежду. Наверно у него нет ничего другого, кроме этой уже сильно воняющей робы.

Типично для нашего соединения: Командир, вывозящий из Бреста серебрянопогонников с набитыми барахлом вещмешками и чемоданами, но при этом вынужденный оставить собствен-ные пожитки...

- Переброска в Берген? – спрашиваю в лоб.

Командир ведет себя так, словно не слышит меня. Да, он даже закрывает глаза, но не так, будто желая заснуть, а словно погружаясь в глубокие размышления. Только когда проходит це-лая минута, он открывает глаза и произносит, как в недоумении:

- Берген – в том-то и дело! – и затем, к моему удивлению, бросает: – На этой-то лодке? Это же лишь плавающая куча железного лома! Здесь никто не делает ремонта необходимого лодке...

Такого жалобного тона я еще никогда не слышал от этого человека. Меня охватывает чувст-во стыда: Я, вот, могу сделать отсюда ноги и попробовать вырваться, но командир и его экипаж приговорены к тому, чтобы снова идти на своей смертельно больной подлодке – или оставаться во Флотилии, пока и здесь не начнется бой за этот укрепрайон.

В этот момент приходит Крамер, и командир меняет тональность:

- Так Вы хотите попробовать своего счастья на шоссе ..., – говорит он как бы между прочим, обращаясь ко мне.

- Вы бы видели, на какой колымаге! – вмешивается Крамер.

Крамер оказывается тем, кто сумел перевести командира на другие мысли.

- Достойно уважения! – добавляет он и в самом деле делает так, что все же побуждает команди-ра выбраться из его меланхолии наружу, для осмотра моего «ковчега».

Крамер ведет себя как гид и устраивает настоящий информационный обход вокруг газогене-ратора. Затем наблюдает за тем, какое впечатление этот обход произвел на командира. А тот морщит нос и на выдохе произносит:

- Производит сильное впечатление! Что пожелать в таком случае, в таком особом случае, кроме ни пуха, ни пера?

Не лезущий за словом в карман Крамер восклицает без тени смущения:

- Чтоб все четыре колеса спустили! Скажу так. Или даже пять! Если этот драндулет вообще имеет запасное пятое колесо.

- Touche bois! – театрально отвечаю Крамеру.

- Прямо сразу! – и Крамер с совершенно покорным видом отходит к двери, за которой раньше исчез адъютант, и три раза сильно стучит по ней кулаком правой руки. Проходит несколько секунд, когда на этот стук из двери выскакивает адъютант и являет нам свою красную от ярости рожу.

Но теперь Крамер полностью владеет ситуацией. Он изображает подобие поклона, затем расшаркивается и делает широкий полувзмах правой рукой по большой дуге, как если бы дер-жал в руке треуголку, и вдобавок произносит в своеобразной декламационной манере:

- Ваш слуга, благородный князь, просит тысячу раз прощения – хотя, по его скудному разуме-нию, подобное нарушение Вашего творчества принципиально нельзя прощать до окончатель-ной победы!

- Занавес! – подытоживаю я, и адъютант, в самом деле, скрывается, как если бы был обязан подчиниться моей команде, за дверью.

- Вот и славно! – резюмирует Крамер. – И когда же Вы стартуете?

Я задумываюсь на какой-то момент, и говорю:

- В пятнадцать часов.

- Но не сегодня же?

- Именно! У меня земля буквально горит под ногами...

- Я Вас теперь вполне понимаю, – быстро прибавляет Крамер.

Командир моргает, будто в раздражении и спрашивает:

- Чертовски любопытно, как Вы хотите пройти на этой колымаге весь путь?

- Опыт – лучший учитель! – отвечаю. – По крайней мере, попытаемся.

- И Вы готовы рискнуть жизнью ради такого вот опыта?

- Почему бы и нет?

- Тогда с Божьим благословением и нашими молитвами думаю, у Вас все получится...

- Не забудьте прислать нам открытку! – острит кто-то из-за спины.

Всего несколько слов, и все же, они так на меня воздействуют, что я вынужден сглотнуть слезы.

Разыгрываю приподнятое настроение, а в действительности мне становится так тяжело на душе, когда вижу понуро стоящего командира у нашей колымаги, и так внезапно печально, что я готов зареветь.

Водитель стянул с себя френч и рубашку. Так, в штанах, пояс которых на широких подтяж-ках натянут ему почти до сосков, и в слишком большой пилотке на голове, с руками, по локоть заляпанными сажей и с широкой черной полосой на правой половине лица, наш водитель является гротескской карикатурой на германский Вермахт.

Бартль и этот гном – ну и пара!