Читаем Крепость полностью

Ветер, который дул тогда с моря, имел, по меньшей мере, силу в 7 или даже 8 баллов, и пенные брызги от бушующего между утесами прибоя летели мне в лицо. С тех пор я бесчисленны-ми часами сиживал между серыми гранитными скалами и пристально смотрел на воду – всегда со щемящей тоской и грустью в душе. Несчетное количество раз, и никогда Атлантика не повторяла себя вчерашнюю.

Как и всегда, когда я, таким же образом как теперь, смотрю на солнечный закат, странное ощущение некоего посвящения пронзает меня, и я буквально осязаю тысячи картин моря, хранящиеся во мне. Некоторые из них – словно взятые из истории возникновения земли моментальные снимки: Весь глобус – один большой океан. Чудо, что бескрайние воды не вылились во вселенную. Могу представить себе шар из твердой земли – это мне легко. Но шар из воды? И сверх этого еще чудо приливов и отливов!

Сейчас вода передо мной являет собой гигантское зеркало из жидкого серебра с огненно-красным нацелившимся мечом, рассекающим ее поверхность...

Внезапно во мне, вместо удивления от блестящего великолепия, вновь разбухает глубинно-темная грусть: К чему все это? Почему я бьюсь как рыба об лед? Они все равно разделают нас всех под орех – так или иначе. Раньше или позже. Мои школьные приятели, те, с которыми я общался, с которыми дружил – все погибли. А мой наставник Царь Петр? Что с ним? Я, словно наяву, вижу его стоящим вытянувшись во весь рост за письменным столом и слышу его напоминание: «Читайте Конрада!» – А в Бресте?

«Более 40 американских танков!» слышу голос адъютанта. «Северо-восточнее Бреста» были подбиты. Прикрываю глаза: Если такое количество танков было подбито, то, сколько же их может быть задействовано в наступлении? А прямо там, где они атаковали, стоят здания фло-тилии.

Я могу, уперев взгляд в линию горизонта, отчетливо видеть, как первые, прорвавшиеся у га-ража Ситроена танки, будто на американских горках скатываются по дороге усыпанной разбитыми в щебень руинами домов Rue de Siam – медленно вверх и вниз, напоминая грузовое судно на мертвой зыби.

Саван из изумрудно-серебряного изменяющегося сатина, предназначен не каждому мореплавателю. Тем, кто затерялся там, в морской глубине, приходится лишь позавидовать: они стали гораздо ближе к ядру Земли, чем те, кто лежат в могилах глубиной в три метра присыпанные комковатой землей.

Как же я хочу прекратить думать!

Просто не брать ничего в мозг, никаких картин не воспринимать – что за благо должно было бы это быть!

Если я закрываю глаза и плотно сжимаю веки, это мне удается, но затем снова в мозгу возникают картины, которые я вовсе не хочу видеть, – словно из ниоткуда – и вижу себя: Одного, покрытого гусиной кожей, сидящего в кольце передней переборки и сдерживающегося, чтобы не дрожать. Не дрожать – как будто от этого что-то зависит!

Снова сходить к лодке? Нет, этого мои нервы не выдержат. А в La Rochelle? Может быть, Крамер еще не уехал...

Но затем благоразумие побеждает, и я выкидываю из головы и La Rochelle и взбалмошные эскапады. Я могу поступить как командир, говорю себе, и просто исчезнуть из вида. Лечь по-раньше спать, а там – как Бог на душу положит.

Во Флотилии мне снова перебегает дорогу адъютант.

- Нант пал! – говорит он растеряно, – Вчера.

Нант! Я сразу понимаю, что это значит: Этим отрезана вся Бретань.

- Вот тебе и на! Откуда известно?

- По телеграмме! Связь снова восстановлена.

Нант пал – это звучит зловеще: Нант – это чрезвычайно важная гавань. Янки могут радоваться по полной. В Нанте обычно стоит больше кораблей, чем в порте Saint-Nazaire. От Нанта досюда всего около 170 километров. А на дорогах янки едва ли встретят сопротивление. Если им, чтобы добраться от Ренна до Нанта по местности, где должны были бы все еще стоять наши части, потребовалось лишь несколько дней, тогда...

Не хочу вычислять, как скоро они могут здесь появиться и сколько еще остается того не-большого времени, пока Maquis поднимутся здесь тоже.

- Ну, теперь-то, наконец, Вы понимаете, что за игра здесь идет? – ору адъютанту в лицо. Но он уже вновь смотрит также невыразительно тупо, как и всегда. Я мог бы двинуть ему по роже как неработающему автомату, чтобы выпал проглоченный им грош. Но лишь шумно втягиваю носом воздух и говорю себе, чтобы успокоиться: недолго осталось ждать, когда этот идиот будет вынужден сделать Hands up и будет иметь при этом точно такое же тупое выражение на своей роже.

В столовой – куда забрел, чтобы выпить еще бокальчик пива на ночь – появляется инжмех.

- Однако здесь все идет кувырком, – жалуется он. – На тщательный ремонт можем не рассчитывать по любому. Немецкие судостроительные рабочие уже в большинстве своем убыли...

- И что теперь?

Инжмех передергивает плечами. Затем хлопает своими толстыми рабочими рукавицами о стол, тяжело падает на стул рядом со мной и охватывает голову руками.

Сижу и уже не знаю, что должен сказать ему в утешение.

- Полное дерьмо! – произношу, наконец.

- Это можно и в полный голос сказать!