Читаем Крепость полностью

- У ранней пташки вся задница пылает! – раздается голос вахтенного центрального поста.

Значит уже утро! Бортовое время все еще путает меня.

В центральном посту теперь лежат еще также и мешки с отбросами, наряду с запрудившими все пространство ящиками. Если так и дальше пойдет, то мы превратимся в плавающую кучу мусора. Еще пару дней в море и мусор нас задушит!

В целом – все это некий феномен: Едва съешь чего-то, и практически тут же все превращается в огромное количество плохо пахнущих отбросов. Говно, моча, соляра, смазочное масло, блевотина – и сверх этого еще и смрад из этих мешков пищевых отбросов – все теперь здесь до кучи. И все это, сложенное вместе, дает в итоге гремучую смесь, которой мы должны дышать.

Я бы охотно предложил господам в Коралле хоть однажды подышать такой смесью. Вот бы штабники удивились, если бы им внезапно пришлось вдыхать вместо свежего соснового бальзама это зловоние. А Дениц получил бы, конечно, самую сильную дозу. Как раз в тот момент, когда бы истерически визжал и по обыкновению сделал глубокий вдох, в этот самый момент и забил бы ему кол в глотку этот смрад и вонище. Вкусил бы в полной мере этого дерьма! А сверху забросать его мешками с отбросами: До самых глаз...

В общем-то, поддерживать на борту порядок является обязанностью боцмана. Но неразбериха на лодке настолько выбивает его из колеи, что при всем своем старании он еле-еле успевает со всем обращаться. Он борется с грязью, как только может. Но грязь, кажется, расширяется в геометрической прогрессии лишь от одного: Слишком много людей на борту и, кроме того, нет никакой возможности освободиться от мусора. Мы могли бы, правда, выбросить его через так называемую трубу №6, трубу для «Больда». Но это рискованно.

В то время как я все еще тупо пялюсь на мешки отбросов, подходит, склонившись в три погибели один из серебрянопогонников, и блюет, всего в метре от меня, в трюм. И опять это кислое рвотное пюре летит в трюм! Там уже и так полно блевотины. Но именно там она быстро и надежно распределяется и может долго болтаться, отравляя зловонием всю лодку, пока однажды все это дерьмо не откачают.

Если командиру никак не удается заснуть, то я, по крайней мере, должен хотя бы попробовать сделать это.

Снова вытягиваюсь в полный рост на своей койке. Чтобы погрузиться в сон, выдумываю себе приятные запахи: утренний бриз на Штарнбергском озере с его легким запахом снега и рыбы, йодистый воздух над полями утесов у Brignogan , когда еще происходит глубокий отлив... Буковый лес за домом в Фельдафинге, и его приглушенный запах гнили, исходящий от гумуса миллионов гниющих листов. Аромат окрашенных в желтовато-коричневое лугов, более густой у болот в тугом полуденном солнце, и странно теплый и одновременно острый запах едва тронутых осенью окрестностей...

А в ущелье, ведущем вниз, к озеру, совершенно другие запахи – нюансы запахов, которые я сохранил в себе: аромат воды реки Штарценбах с плещущимися по чистому гравию туда и обратно зелеными знаменами волн, запах болота, висящего над берегами, тонкий аромат скипидара исходящего от немногих сосен растущих меж могущественных, ветвистых буков...

Очень долго не могу заснуть, когда слышу:

- Завтрак подан.

По моим приблизительным подсчетам мы в пути уже четвертые сутки. Но по царящей в лодке раздражительности, которую я повсюду ощущаю, это должны были бы уже быть как минимум четырнадцатые сутки: У всех довольно отвратительное настроение. Некоторые, когда с ними заговаривают их приятели, вообще не произносят ни слова.

Когда я, вслед за инжмехом, прибываю в кают-компанию, вижу как Первый помощник уже вытирает рот, словно налупившись от пуза, хотя места на столе, если сейчас все соберутся и еще оба больных серебрянопогонника появятся, не сможет всех удовлетворить. Но где, собственно говоря, эти оба? Никак не услежу за ними!

Мне приходится буквально уговаривать себя съесть несколько кусков, втоптать их в себя. В глубине души я желал бы сейчас лишь одного: Кружку горячего, сладкого чая. Я мог бы весь день пить чай. Я бы вливал его в себя беспрестанно, если бы только не чертова проблема с необходимостью мочеиспускания.

Едва впихнув в себя пару кусков яичницы, чувствую, как мой живот сразу начинает возму-щенно урчать, да так, что чувствую приступ невыносимой тошноты. Позыв к рвоте вызвали у меня двое, тащившие буквально в паре сантиметров от меня едва не переливавшуюся полную парашу, резко пахнущую мочей и полуразложившимся говном, к гальюну. Слышу как один из парашеносцев тихо бормочет:

- Мы везем говно-говно, дерьмо-дерьмо для города Берлина...

По пути к центральному посту я вынужден задержать дыхание: Параша, как комета, оставила за собой невидимый хвост из сжимающего в рвотных позывах живот смрада.