— Могу сказать, не думаю, чтобъ онѣ могли сравняться съ сочиненіями доктора Джонсона. Можетъ-быть, еще авторъ молодъ. Пусть его продолжаетъ; кто знаетъ, что изъ него выйдетъ, если онъ возьметъ себѣ за образецъ великаго доктора.

Это очевидно было ужь слишкомъ для капитана Броуна. Онъ не могъ перенести спокойно, и я видѣла, какъ слова вертѣлись у него на языкѣ, прежде чѣмъ миссъ Дженкинсъ окончила свою фразу.

— Это вещь совершенно — другаго рода-съ! началъ онъ.

— Я очень это знаю, отвѣчала она: — и поэтому-то не слишкомъ взыскательна, капитанъ Броунъ.

— Позвольте мнѣ прочесть вамъ сцену изъ нынѣшняго нумера, упрашивалъ онъ: — и получилъ его только сегодня утромъ, и не думаю, чтобъ здѣшнее общество успѣло уже его прочесть.

— Если вамъ угодно, сказала она, садясь съ видомъ покорности.

Онъ прочелъ описаніе «вечера», который Сэмъ Уэллеръ давалъ въ Батѣ. Нѣкоторыя изъ насъ смѣялись отъ души. Я не смѣла, потому-что жила у миссъ Дженкинсъ, которая сидѣла съ терпѣливой важностью. Когда капитанъ кончилъ, она обернулась ко мнѣ и сказала съ кроткимъ спокойствіемъ:

— Принесите мнѣ «Расселаса», душенька, изъ библіотеки.

Когда я принесла, она обернулась къ капитану Броуну:

— Теперь позвольте мнѣ прочесть вамъ сцену, и тогда пусть общество судитъ между вашимъ любимцемъ, мистеромъ Боцемъ, и докторомъ Джонсономъ.

Она прочла величественнымъ пискливымъ голосомъ разговоръ между Расселасомъ и Имелакомъ и, кончивъ, сказала:

— Полагаю, что теперь предпочтеніе, отдаваемое мною доктору Джонсону, какъ романическому писателю, оправдано.

Капитанъ закусилъ губы и забарабанилъ по столу, но не сказалъ ничего. Она подумала, что можетъ нанести окончательный ударъ.

— Я считаю пошлостью и совсѣмъ не литературнымъ достоинствомъ издавать сочиненія выпусками.

— А какъ былъ изданъ «Странникъ?» спросилъ капитанъ Броунъ тихимъ голосомъ, который, я полагаю, миссъ Дженкинсъ слышать не могла.

— Слогъ доктора Джонсона долженъ служить образцомъ для начинающихъ писателей. Отецъ мой велѣлъ мнѣ ему подражать, когда я начала писать письма. Я образовала по немъ свой собственный слогъ; совѣтую сдѣлать то же вашему любимцу.

— Мнѣ было бы очень жаль, еслибъ онъ перемѣнилъ свой слогъ на такой напыщенный, сказалъ капитанъ Броунъ.

Миссъ Дженкинсъ сочла это личной обидой въ такомъ смыслѣ, о которомъ капитанъ и не воображалъ. Въ эпистолярномъ слогѣ она сама и друзья ея считали ее весьма-сильной. Множество копій съ множества писемъ видѣла я написанными и поправленными на аспидной доскѣ прежде, чѣмъ она «воспользовалась остававшимся до почты получасомъ», чтобъ увѣрить своихъ друзей въ томъ-то или въ этомъ-то, и докторъ Джонсонъ былъ, какъ она сказала, ея образцомъ въ этихъ сочиненіяхъ. Она выпрямилась съ достоинствомъ и отвѣчала только на послѣднія замѣчанія капитана Броуна, но съ замѣтной выразительностью на каждомъ словѣ:

— Я предпочитаю доктора Джонсона мистеру Боцу.

Говорятъ (не ручаюсь за справедливость), будто капитанъ Броунъ сказалъ sotto voce:

— Чортъ побери доктора Джонсона!

Если онъ сказалъ это, то раскаялся впослѣдствіи. Онъ сталъ возлѣ креселъ миссъ Дженкинсъ и пытался обольстить ее разговоромъ о нѣкоторыхъ пріятныхъ предметахъ, но она была неумолима. На слѣдующій день ока сдѣлала, упомянутое мною выше замѣчаніе, о ямочкахъ миссъ Джесси.

II

Капитанъ

Невозможно было прожить мѣсяцъ въ Крэнфордѣ и не знать ежедневныхъ привычекъ каждаго обитателя; задолго до окончанія моего посѣщенія, я знала многое относительно броуновскаго тріо. Ничего новаго нельзя было открыть касательно ихъ бѣдности, потому-что они говорили объ этомъ просто и открыто съ самаго начала. Они не дѣлали тайны изъ своей необходимости быть экономными. Оставалось только открыть безконечную доброту сердца капитана и разнообразные способы, которыми онъ, безсознательно для себя самого, обнаруживалъ ее. Разсказывались маленькіе анекдоты объ этомъ вскорѣ послѣ того, какъ случались. Такъ-какъ мы читали немного и такъ-какъ всѣ дамы были довольны своими служанками, то въ предметахъ къ разговору былъ недостатокъ страшный. Мы, вслѣдствіе этого, разбирали обстоятельство о капитанѣ, взявшемъ изъ рукъ бѣдной старухи ея ношу въ одно ненастное воскресенье. Онъ встрѣтилъ ее возвращающуюся съ рынка, когда шелъ изъ церкви, и примѣтилъ ея невѣрную походку; съ важнымъ достоинствомъ, съ которымъ онъ дѣлалъ все, освободилъ ее отъ ноши и отправился вдоль по улицѣ съ нею рядомъ, донеся ея овощи бережно домой. Это сочли очень-экцентричнымъ и надѣялись, что въ понедѣльникъ утромъ онъ сдѣлаетъ визиты, чтобъ изъяснить и извиниться въ преступленіи противъ крэнфордскаго приличія, но онъ этого не сдѣлалъ; и тогда было рѣшено, что ему стыдно и онъ прячется. Въ ласковой жалости къ нему мы начали говорить: