В тот же вечер она от Митьки узнала все. Митька был раздосадован, что у князя Василия со Стешей ничего не клеилось и что там источник дохода для него поэтому иссяк, – может, тут что теперь выйдет… А кроме того, пущай милостивцы грызутся так, чтобы шерсть клочьями летела, а он, убогий, в сторонке посмеиваться будет, а может, придет случай, овладеет он и боярыней пригожей… Стеша точно заколдовала урода, и он думал о ней день и ночь и напивался чаще прежнего…

В пламенной душе валашки сразу запылал пожар. Она и в мысли не допускала отдать кому бы то ни было Василия. Она щедро одарила Митьку и прогнала. И мысль урода продолжала кружиться вокруг этого дела: тут пожива есть.

Елена прежде всего захотела увидеть соперницу свою. Почти всех московских боярынь она знала уже, но Стеша жила такой затворницей, что Елена ни разу еще не встречалась с ней. Узнав, что Стеша чаще всего ходит молиться в Вознесенский монастырь, Елена в следующее же воскресенье отправилась туда.

– Которая? Вот эта, из лица белая?

– Она самая, княгинюшка… – зашептались боярыни. – Из себя словно бы и ничего, а вот муж-то, князь Андрей, и глаз домой не кажет… Стало быть, есть чего-то…

Духовная красота Стеши произвела на Елену сильное впечатление, а Стеша точно и не заметила ее: она вся ушла в молитву. Стеша во всем была прямой противоположностью Елене, но та поняла, что Стеша соперницей ей быть может, и соперницей опасной. И тут же, в церкви, среди гробниц великих княгинь московских, под стройное пение женского хора, в голове Елены сразу началась обычная для нее игра мысли. Первое, что пришло в голову, – это яд. Но если верно, что он так любит эту бледную красавицу, то как еще это подействует на него? Игра опасна. Он слишком горяч… Или князю Андрею открыть глаза на то, что у него под носом делается?..

Обедня кончилась. Богомольцы широкой улицей расступились перед невесткой государевой, и она, прекрасная и величественная, прошла мимо скромной Стеши. Жившая в стороне от всего, Стеша не знала того, что знал даже Митька Красные Очи, а и узнала бы, так не поверила бы и подумала бы, что это навет лиходеев… Елена сразу разгадала ее: Стеша боится жизни – она испугалась ее раз навсегда, еще на пороге ее, и не сумеет взять от нее то, что можно. И вот, слабая и робкая, она все же побеждала ее в сердце любимого.

Елена не находила себе места. От князя Василия не было, да и не могло быть никакой весточки. Старый князь Патрикеев при редких встречах с ней говорил, что посольство в Вильну прибыло, слава богу, что переговоры идут, но разве это нужно было красавице?.. Она так рвалась к Василию, что теперь ей часто казалось, что прав был он, когда звал ее с собой в эти синие дали, что надобно бросить все эти затеи ее, умчаться с ним на край света и там целовать и миловать его и владеть им безраздельно… Но как же он звал ее за собой, а у самого тут зазноба? Или Митька, подлая душа, так только наврал ей все, чтобы денег выманить? И вдруг осенило: так это прежде всего от Стеши, недоступной, жестокой, хочет он бежать!.. Ярость ослепила ее: а-а, нет, тогда поищи себе другую утешительницу!.. Но опять вспомнилась страсть его бешеная, его подозрения, его муки, и снова ясно говорило ей сердце, что нет, и ее любит бешеный…

Задача ее была проста: делиться она не желает, покинуть его она не может, но не может и терпеть рядом этой соперницы с ее небесными глазами. Мешал и муж ненавистный. Вообще, если порасчистить немножко вокруг себя, виднее будет, что делать и куда идти. Тогда, может, и Вася будет порешительнее… И каких дел она с ним наделала бы – на всю вселенную шум пошел бы да слава!.. И опять ясно встало в душе: нет, будь от него шапка Мономахова только руку протянуть, и то едва ли бы потрудился он принять ее.

Ну, будь там что будет, а тех, кто мешает, надо убрать!..

XXV. Тревоги владыки

– Что?!

И светло-серые глаза владыки новгородского Геннадия выкатились, и рот раскрылся:

– Верно говорю, владыка… – сказал его владычный дьяк, Михайло Алексеев, по прозвищу Пелгуй, тощий, сухой, с рыжей бородой длинным клином. – Пьяные были, оттого все и открылось… Дьяка Самсонку я уж пытал, и он сознался, что они с попом Наумом расщепляли святые иконы на лучину и жгли их в печи, а поп Наум, проходя мимо Богородицы, кукиш ей казал…

– Да ты в уме? – во все глаза, все еще не веря, смотрел на него владыка. – Господи, помилуй…

– В уме, владыка святый… – гладя бороду, повторил дьяк. – Иконы и кресты некоторые из них перед народом болванами нарицали, а другие привязывали к воронам деревянные крестики и отпускали: вороны садятся на стерво и на кал и крестом по нем волочат, а тем любо. Слухи-то давно по Новгороду ходят, что ересь тут крепко гнездо себе свила…

– Так чего же вы все раньше-то молчали? – весь вдруг налившись кровью, стукнул подогом владыка. – Что это за народ!..

– Да что ж было говорить-то, владыко, коли ничего верного в руках не было? – рассудительно сказал дьяк. – А вот на месте пымали и доносим, так, мол, и так, владыка святый, у нас в Новгороде не слава богу…